***
Я моргнула, когда голос Камилы снова стал ближе, и поняла, что сижу, укутавшись в плед, с тёплой чашкой в руках. Сериал на экране продолжался, герои целовались, спорили, кричали, но я слышала только глухой стук сердца в груди.
— Это очень… грустно, — прошептала я.
— Я знаю, — Камила мягко улыбнулась. — Но ты заставляешь его снова улыбаться. Хоть немного. Я это вижу.
Я посмотрела на неё. На её большие зелёные глаза, на выбившуюся прядь блонда у виска, на ту самую добрую улыбку, с которой она пришла ко мне с какао.
И мне вдруг стало легче.
Просто от того, что кто-то знает.
— Хочешь ещё попкорна? — спросила она, будто ничего не было.
Я кивнула.
Камила встала и, прежде чем уйти на кухню, оглянулась через плечо:
— Только не влюбляйся слишком сильно, ладно? Иначе будет сериал внутри сериала.
Я фыркнула, натягивая плед на нос. Но внутри уже что-то разрасталось. Медленно, осторожно, но очень-очень по-настоящему.
— Камила? — позвала я, когда она вернулась с миской попкорна, пахнущего карамелью и солью.
— М-м? — Она села рядом, подоткнула под ноги подушку и сунула в рот пару зёрен.
Я немного замялась. Не знала, как правильно сформулировать. А потом просто выдохнула:
— А ты когда-нибудь… видела, как он злится?
Она удивлённо подняла брови, но не переспросила. Просто немного поёрзала, устраиваясь удобнее, и снова заговорила. Уже тише. Почти шёпотом. Словно боялась, что Элиас каким-то образом услышит даже отсюда.
— Видела. И это страшно.
Я напряглась. Камила кивнула, словно соглашаясь со мной ещё до того, как я что-либо сказала.
— Он не кричит. Не швыряет вещи. Не хлопает дверьми. Он просто… замолкает. И в его глазах появляется что-то такое, что сразу хочется сделать шаг назад. Это как будто ты видишь внутри него целый океан, и понимаешь: шторм уже идёт, ты просто его не слышишь.
Она замолчала, бросила попкорн в рот, но на этот раз даже не прожевала сразу. Потом добавила:
— Один раз я видела, как он раздавил телефон рукой. Просто сидел и смотрел в экран, потом медленно сжал его — и треск, будто кто-то хрустнул косточкой. Никто даже не знал, что было на том звонке. Он просто встал и ушёл. А потом — ни слова, как будто ничего не было.
Я сглотнула.
— А ты когда-нибудь боялась его?
Камила мотнула головой сразу, резко, с каким-то почти детским упрямством:
— Нет. Он… он не опасен для нас. Он опасен только для себя. Знаешь, что самое страшное в таких людях? Они никогда не выплёскивают боль наружу. Они складывают её в коробки внутри себя, запечатывают и делают вид, что их там нет. Но коробки не бесконечные, Аля. Когда-нибудь и самая крепкая банка взрывается. Только, боюсь, тогда рядом уже может быть кто-то, кого он не хотел бы поранить.
Я не сразу смогла что-то сказать. Просто смотрела на мерцание света от экрана на лице Камилы и думала, как мало я знаю об этом человеке.
— А он… был счастлив когда-нибудь? — спросила я наконец. — Вот прямо по-настоящему?