Глава 30 - Элиас
Я лежу в кровати, в одних трусах, пялясь в потолок, как будто он способен дать ответы на вопросы, которые я сам не могу даже сформулировать. Тут всё чужое. Даже воздух — будто слишком чистый. Слишком правильный. В голове пусто. Ни музыки, ни мыслей. Только её образ. Аля. Её смех. Её глаза. Рука тянется к телефону. Камила должна знать. Она всегда знает, где Аля, что с ней. Пальцы сами набирают сообщение: "Как малышка поживает? Всё ок у неё?"
"Малышка" - так мы с Камилой часто подкалываем Алю между собой. Хотя сейчас это слово отзывается чем-то щемящим внутри. Жду ответа, но экран остаётся тёмным.
И вдруг — резкий скрип двери.
— Боже мой, Элиас! — восклицает мама, входя без стука и тут же прикрывая глаза рукой. — Почему ты всегда голый, когда я захожу?!
— Я не голый, — бурчу я, даже не двигаясь. — У меня есть трусы. Это считается.
— Это не считается, когда ты мой сын, — ворчит она, всё ещё прикрывая лицо ладонью, как будто я радиоактивный. — Надень хоть что-нибудь и спустись. Ужин почти готов.
Я не отвечаю. Она поворачивается к выходу, и уже в дверях добавляет, вроде бы мимоходом, но голос её дрожит:
— Он подъезжает.
Всё.
Щелчок. Взрыв. Что-то внутри меня падает. Грохочет. Рушится.
А, это просто остатки спокойствия.
Я смотрю в потолок и думаю, что мог бы сейчас встать, одеться, пойти вниз и изобразить приветливость. Мог бы. Но не хочу.
Ни здороваться. Ни видеть его лицо. Ни слышать, как он говорит моё имя, будто оно ему принадлежит.
И да, у меня на сердце будто вдавленная вмятина — от Али. От её взгляда, её пальцев, её тихого «я здесь», которого теперь нет. Но вот эта новость — что он едет — будто вдавила всё окончательно.
Я закрываю глаза. И почти слышу, как сквозь треск внутри себя — как ломается то, что ещё держалось.
Через несколько минут я всё же встаю. Не потому что хочу, а потому что знаю: если не спущусь сам, мама пришлёт за мной Кевина. А Кевин — хоть и не самый активный союзник — молча сделает, что скажут. Ему, в отличие от меня, ещё нужно одобрение.
Я натягиваю тёмно-серые домашние шорты, ту самую старую чёрную майку без принта и решаю не заморачиваться с носками — в доме тёплый пол, как всегда. Мягко, уютно, почти успокаивающе. Почти.
Выхожу в коридор — и вижу Кристиана.
Он стоит, прислонившись к стене, будто специально ждёт, пока я появлюсь. Его взгляд — как у человека, который уже съел что-то несвежее и знает, что вот-вот станет хуже. Мы не говорим ничего, просто смотрим друг на друга. И этого хватает. Потому что я вдруг понимаю — он тоже не рад. Он тоже не хочет этого ужина. Не хочет его.
Мы молча идём по лестнице вниз, шаг в шаг. Почти синхронно, как будто репетировали. Ни слова. Только внутренняя защита включается: подбородок выше, плечи ровнее, взгляд — без эмоций.
Когда мы заходим в гостиную, мама ставит тарелки на стол. Бабушка что-то тихо говорит себе под нос у окна. И всё — вроде бы спокойно, если не считать напряжения, что натянуто в воздухе, как леска перед обрывом.
И тут открывается дверь. Он входит. Итан Хэйварт.
В пальто, с кожаной папкой в руке, в безупречно выглаженной рубашке, с выражением лица, будто только что выиграл суд или слил кого-то с поста. Его глаза — серые, холодные, будто из камня. Он смотрит на меня, и я чувствую, как что-то внутри сжимается. Не от страха. От ярости, замаскированной под безразличие.
— Ну, наконец-то. — Его голос режет. — Я думал, ты выйдешь в чём-то приличном, раз уж дома не в состоянии держать порядок.
Я не отвечаю. Смотрю в его лицо. Молча.
— Эти шорты — это что? Новый стиль? Или ты просто перестал уважать себя настолько, что выглядишь, как с улицы?
— Это мой дом, — спокойно отвечаю я, но голос звучит напряжённо.
Он усмехается.
— Твой дом? Забавно. А платит за него кто? Или ты уже считаешь, что за счёт стипендии можно покупать себе права?
Кевин, стоящий рядом, будто сжимается. Я краем глаза вижу, как он опускает взгляд, делает шаг в сторону, как будто пытается сделать меня менее видимым.
Но я — не уйду. Не скроюсь.
— Манера говорить у тебя стала ещё более дерзкой, — продолжает Итан, снимая пальто, аккуратно его складывая. — Кто тебя так научил? Твоя подружка? Или тренер, которому ты, судя по всему, лижешь ботинки?
Он смотрит прямо на меня. Словно специально проверяет, когда я взорвусь. Ждёт, наслаждается моментом.
— Сын должен быть отражением отца, — бросает он через плечо, направляясь к столу. — А ты — позор. Ты даже стоишь как безвольный щенок. Расправь плечи, мать твою. Хочешь, чтобы на тебя смотрели, как на мужчину? Тогда веди себя, как мужчина.