Я стою, молча. Горло сжато. Пальцы напряжены. Челюсть сведена. Всё во мне просит: ударь. Ответь. Встань за себя. Но я знаю игру. Он этого и хочет. И я молчу. Не для него — для себя. А внутри — всё горит.
Мы садимся за стол. Тарелки расставлены ровно, всё как всегда. У мамы — идеальный салат с винегретной заправкой, у бабушки — её знаменитая запечённая треска. Запах — как из детства. Почти безопасный.
Почти.
Итан усаживается на своё место во главе стола, как на трон. Лицо каменное. Он поправляет вилку, как будто даже она обязана лежать строго по оси.
— Где Сэйдж? — резко спрашивает он, не дождавшись, пока кто-то начнёт есть.
Голос — как у ударного инструмента. Каждое слово грохочет по столу.
— Она не приехала, — говорю я, не глядя на него.
— Почему? — теперь уже злость не скрыта.
Я поднимаю глаза, смотрю ему прямо в лицо. Он брюнет, волосы коротко подстрижены, как у военных. Серые глаза — как лёд, такие же, как мои. Только в его взгляд не хочется смотреть долго. Там пусто. Там опасно.
— Может, потому что ты её не позвал, — бросаю я, почти тихо. — Ты же сам выбрал, кто нужен за этим столом.
Он замирает. На долю секунды. Потом усмехается — коротко, хищно.
— Значит, теперь ты у нас ещё и за всех отвечаешь, да? Мой старший сын, спаситель, великий капитан чёртовой команды.
Мама сглатывает, делает вид, что не слышит. Бабушка поправляет салфетку, отворачивается. А я вдруг понимаю, что не могу съесть ни кусочка. Комок в горле. Всё тело натянуто, как тетива.
И в этот момент я поднимаю глаза.
У бабушки — слёзы. Тихие, незаметные, как капли дождя на стекле. Она даже не шмыгает, просто сидит с прямой спиной и глазами, полными боли. И меня начинает трясти. Не снаружи. Внутри. Это не злость. Даже не страх. Это что-то другое — как будто у меня отбирают что-то святое, что-то, что должно было быть защищено. Семья.
— Кристиан, — говорит Итан, отставляя бокал с вином. — Твоя учительница написала мне. По математике — провал. По английскому — тоже.
Кристиан замирает. Сжимается в кресле, как будто хочет раствориться в воздухе.
Он знает, что сейчас будет. Я — тоже.
— Я говорил, — медленно произносит Итан, — если не выровняешь оценки, забудешь про игры. И про девочек.
Ты меня совсем за дурака держишь?
— Я стараюсь, сэр, — выдыхает Кевин. Тихо, не поднимая головы.
Грохот.
Кулак обеденного стола. Сила удара такая, что звенит посуда, в бокале дрожит вино, Кристиан вздрагивает всем телом.
Я напрягаюсь. Инстинктивно.
— Смотри на меня, когда говоришь! — голос Итана переходит на рык. — Не мямли. Стараться — для слабаков. Ты добиваешься. Или гниёшь. Как твой брат.
Он вскидывает руку. Просто жест. Но Кристиан отшатывается, закрывая голову — слишком быстро.
Словно знает, каково это — когда рука не просто жест.
Я не выдерживаю. Вскакиваю.
— Не смей.
Все замирают.
Бабушка перестаёт вытирать глаза. Мама не дышит.
Итан поворачивается ко мне медленно. Как лавина. Как смерть.
Он смотрит мне в глаза.
И улыбается. Острыми углами губ.
— Ну вот. Заговорил. — Голос тихий, маслянистый. — Ты, значит, теперь главный?
Я молчу. Пальцы под столом дрожат. Сердце в горле. Но я не подам виду.
— Пойдём, — говорит он. — В кабинет. Сейчас.
Я знаю, что это значит. Кабинет — не просто комната. Это пыточная. Каждый раз — хуже.
Мы поднимаемся на третий этаж. Ступеньки будто под ногами проваливаются. Тяжёлая дверь. Знакомая до омерзения. Он заходит первым. Я — за ним. Закрываю дверь. Слышу щелчок замка. И понимаю: назад пути нет. Первый удар — сразу. Без слов. Кулак в скулу. Меня бросает вбок. Я врезаюсь плечом в книжный шкаф, оседаю на колени. Он не ждёт. Подходит — и второй удар. В висок. Перед глазами вспыхивает белое. Мир дёргается. Голову кидает назад.
— Молчишь теперь, да? — шипит. — Только за столом у тебя яйца выросли?
Он хватает меня за ворот, поднимает — и снова удар. В живот. В рёбра. По лицу. Я не считаю. Уже не имеет смысла. Кровь заливает губы. Капает на пол. На ковёр. На его идеально отполированные туфли. Я не кричу. Просто дышу. Скорее — пытаюсь.
— Ты думаешь, можешь перечить мне? Думаешь, имеешь право?
Он бьёт снова. Ладонью по уху. Потом локтем в нос. Хрустит. Всё. Всё хрустит. Я падаю. Он отходит. Разминает руку.
— Ты позор. Ты ошибка.
Он берёт папку — и швыряет в меня. Удар по плечу. Документы рассыпаются по полу.
Я слышу своё дыхание. Хриплое. Рваное. Словно дышит чужой человек.
Итан выходит. Без слов. Только глухой, тяжёлый хлопок двери. Я остаюсь на полу. Минуту. Десять. Может, час. Потом медленно ползу к креслу. Поднимаюсь. Захожу за него. Смотрю в зеркало. Глаз опух. Щека разбита. Подбородок в крови. Нос кривой. Губы порваны. Я смотрю на своё лицо. И понимаю — я всё ещё жив. Хотя внутри будто умер. Я смотрю на своё отражение. Лицо распухло. Кровь из носа уже запеклась. Глаз почти не видно — заплыл. Но я всё ещё стою.