Так прошла ужасная ночь. Ни на минуту Нунстрадамус не сомкнул глаз. Озаряемый мертвенным светом огромной иссиня-белой луны, он скользил над водами, изо всех сил вцепившись в шаткий плотик. Впереди были бесконечные воды реки, натянутая как струна лиана и пенные буруны над бугристой крокодильей спиной, по обеим берегам — однообразные заросли джунглей, позади — стремительно удаляющийся ночной пейзаж. Их сопровождали крики ночных птиц и утробное журчанье разрезаемой крокодилом воды.
Днем гонка продолжалась в том же бешеном темпе. Проклятая рептилия не знала усталости. В полдень на обессиленного Нунстрадамуса попытался было спикировать голодный гриф, но плотик несся так быстро, что после нескольких неудачных попыток догнать его озадаченный гриф опустился на берег и стал размышлять, не сошел ли мир с ума, и если нет, то как тогда объяснить странное поведение его сегодняшней добычи.
Ближе к вечеру джунгли кончились. Крокодил вырвался на открытый плес. Теперь по обеим берегам мимо Нунстрадамуса проплывали зеленые луга, оттененные кромкой фруктовых посадок, крестьянские поля, темневшие пашней и маленькие аккуратные домики под красными черепичными крышами.
И снова наступила ночь. Время от времени Нунстрадамус впадал в болезненное забытье. Тогда ему казалось, что он снова в своей постели в разбойничьем замке, теплой и уютной. Но стоило ему открыть глаза, и он снова видел пенные буруны, и бугристую спину, и снова прыгала в его глазах бешеная белая луна.
Утром вдалеке, в синем тумане, показались белокаменные стены. Над рекой вставал город.
Отчаявшийся Нунстрадамус из последних сил вскочил и в отчаянье принялся колотить по лиане. Крокодил взвился на дыбы и резко повернул. Лиана лопнула. Плот, движимый инерцией, пролетел еще шагов тридцать и с размаху ткнулся в берег. Нунстрадамус вылетел на берег.
Не веря своему счастью, он с трудом поднялся на неверные ноги и шатаясь стал подниматься к городу.
Путь к городским воротам занял еще около часа. Солнце было уже довольно высоко, и Нунстрадамус, знавший, что в Сам-Барове в это время у городских ворот не протолкнуться от повозок, всадников и пеших путников, был поражен полным отсутствием публики. Кроме тощего бродячего кота, восседавшего у большого облезлого щита с надписью «Королевство Ковос. Добро пожаловать!», и вяло подошедшего к нему на предмет попрошайничества, желающих войти в город не нашлось.
За воротами Нунстрадамуса встретил маленький лысый человечек в донельзя поношенном фраке и изорванных лаковых туфлях, перевязанных веревочкой. Более всего человечек походил на нищего, но разглядев его повнимательнее, Нунстрадамус был вынужден признать, что сам-баровские нищие выглядели гораздо респектабельнее.
— Здравствуйте! — печально сказал человечек. — Добро пожаловать в королевство Ковос! Разрешите представиться. Я — премьер-министр. По старинному обычаю я встречаю путников у городских ворот и провожаю их в гостиницу, где они могут отдохнуть и утолить голод, — проговорив это, человечек стал еще печальнее.
Нунстрадамус с недоумением оглядел залатанный фрак и порванные штиблеты премьер-министра. Министр перехватил этот взгляд. Он неловко прикрыл большую заплату на фраке и промолвил:
— Прошу прощения, о благородный путник, за мой неподобающий вид. Увы, наше славное королевство переживает не лучшие времена…
Он смутился как человек, сболтнувший лишнего, и быстро добавил:
— В то же время нельзя не отметить положительные перемены. Наше общество стало более открытым и теперь у каждого есть возможность высказывать свое мнение без каких бы то ни было ограничений… И еще газеты… — лицо премьера затуманилось, но он бодро продолжал, — …газеты свободно могут писать о чем захотят… Даже о том, чего на самом деле не было… И все это без всяких последствий… — министр вздохнул.
— И вообще, — добавил он совсем уж печально. — Наша жизнь стала намного лучше.
Нунстрадамус, который последний раз обедал три дня назад, решил повернуть мысли премьера в более практическое русло:
— Вы, кажется, сказали, что где-то тут поблизости есть харчевня? — спросил он. — Я умираю от голода!
— Да-да, — оживился министр. — Простите, я как всегда, задумался. Прошу вас!
Город представлял собою жуткое зрелище.
Похожее Нунстрадамусу приходилось видеть только один раз, во времена его молодости, когда он участвовал в войне Кувшинок и Росянок и неделю провел в осажденной варварами крепости.
Кругом царил хаос и запустение. Дома зияли пустыми глазницами разбитых окон и выбитых дверей. Мастерские городских ремесленников были закрыты, а их окна и двери крест-накрест заколочены досками. Жители города, попадавшиеся навстречу, были одеты в лохмотья, а лица их выражали скорбь и озабоченность.
У хлебной лавки выстроилась огромная очередь. Люди, стоявшие в ней, были озлоблены до предела. Пахло большим скандалом, и он не замедлил начаться.
— Куда вы претесь, мужчина?! — завизжала какая-то старуха. — Вас тут не стояло!
— Как это не стояло? — возмутился интеллигентного вида мужчина в очках и потрепанном форменном мундире с эмблемой министерства просвещения. — Да я с вечера очередь занимал!
— Врешь, собака! — рыкнул огромный детина в мясницком фартуке, заляпанном кровью. — Я тут с вечера стою, а тебя не видел!
— Глаза разуй, козел! — заорал интеллигент. — Вот мой номер! — он ткнул в нос мяснику ладонь с накарябанными на ней значками. — Сам, гад, только сейчас приперся, а на других киваешь! У тебя-то самого номер есть? Покажи номер, тварь! Номер покажи!
— Я вот тебе сейчас покажу номер! — зарычал мясник и вытащил из-за пояса увесистую дубинку.
— А ну попробуй, сунься, сволочь! — интеллигент выхватил из-за пазухи угрожающего вида тесак и воинственно размахивая им, двинулся на мясника.
Началась потасовка, и премьер с Нунстрадамусом постарались поскорее покинуть опасное место.
— Вы только не подумайте, что они плохие люди… Они на самом деле добрые и сердечные. Просто сейчас такое время… жестокое, — неловко сказал министр, когда они скрылись за углом. — Борьба за существование…
— У вас что, война? — спросил Нунстрадамус.
Министр вздохнул:
— Нет, что вы! Наше королевство вот уже сто лет не знало войн… Внешних, я имею в виду, — добавил он поспешно. — Война у нас только гражданская… Правда, ею охвачено уже девять десятых провинций и почти все население… Но это ведь не в счет.
— А отчего же такая разруха? — поразился Нунстрадамус.
Премьер-министр не успел ответить.
Послышались громкие крики, и улицу перегородила огромная толпа, состоявшая преимущественно из юнцов не старше шестнадцати-восемнадцати лет. Под аккомпанемент железных бочек и огромных барабанов они приплясывали и громко скандировали:
— Перемен! Мы требуем перемен!!!
— Чего это они? — поразился Нунстрадамус.
— Школьники, — кратко пояснил министр. — Требуют увеличения перемен до сорока пяти минут и сокращения уроков до пяти минут.
— Но… — начал было Нунстрадамус, однако премьер-министр прервал его:
— Скорее! Сейчас они начнут бросать петарды!
Они наддали ходу, и вовремя: под ногами стали с грохотом взрываться петарды. Нунстрадамус с премьером отчаянно подскакивали, пытаясь избежать ожогов. Довольные школяры свистели и улюлюкали. В Нунстрадамуса полетели пустые бутылки и камни. Спасаясь от града камней, Нунстрадамус и премьер, прикрывая головы руками, со всех ног помчались прочь.
Запыхавшись, они едва успели проскочить улицу, как наткнулись на другой митинг.
Огромная толпа, составленная из мрачного вида мужчин в одинаковых сатиновых рубашках и черных жилетах, сосредоточенно внимала оратору — маленькому уродливому человечку, стоявшему на большой перевернутой бочке посреди площади.