Толик не признался, что стащил. Но похвастался, что у него тоже есть марки. И показал. Мои марки. Наклеенные, Карл! В обычную тетрадку, приклеенные намертво. И безнадёжно испорченные. Но он благородно решил мне их подарить. И подарил. Чтоб я мог над ними порыдать. И надолго забросить увлечение, хотя отец и продолжал привозить марки всякий раз, пытаясь меня заинтересовать. Собирать вновь я стал годы спустя, познакомившись с приехавшим в деревню к деду парнишкой по фамилии Доля. Судьба, в переводе. Но оказалось, не судьба…Ему глянулись какие-то мои марки, а мне — как казалось, раритеты его коллекции для обмена: рваная марка с Николаем, почти выцветшая копия первой русской марки, такая же, если не в более плачевном состоянии, первая советская…
Ну, в общем, вы понимаете. Я опять лоханулся. Марки хоть и были вроде бы редкими, но ничего не стоили. Но меня они радовали. И я не завидовал тому, что в альбоме парня остались сотни шикарных марок.
Я завидовал тому, что он о них всё знал.
А ещё завидовал умениям. Страшно завидовал. И старался повторить. Получалось крайне редко. Но я старался. Так моя зависть стала движителем моего развития. Как лень, которая двигатель прогресса.
Завидуя, я написал дюжину романов. Они не вывели меня на дорогу к Букеровской или Гонкуровской премии, но кормили в самые лютые, голодные годы. А получив относительную финансовую свободу, из зависти же стал заниматься моделизмом. Поздновато, конечно, уже и глаз не тот, и руки-крюки. Но строил кораблики. В удовольствие. Которое однажды иссякло. И стройка зависла. Писание, кстати, тоже…
Пока я честно служил, а потом пахал до седьмого пота, другие тоже строили. Кто карьеру, кто дома. Я не завидовал. Хотя и был не прочь заиметь такие хоромы. Но не было и нет у меня таких талантов — материализовать свою глупость, наглость или что там ещё необходимо для обретения материальных благ. Я довольствовался тем, что получал. За труд.
Ну, да, чаще всего недоплачивали. Обидно было. Порой до слёз. Особенно когда другим платили в разы больше за куда меньшие достижения и успехи. Но это так и не стало поводом к тому, чтобы я изменился. Или изменил своё отношение к материальным благам. Точнее, способу их обретения. Не стало труда — и блага иссякли. А новых способов кроме как заработать я так и не придумал. Поэтому довольствуюсь тем, что есть. Но не завидую. Смысл? Отравить себе оставшиеся годы? Мне и так пока не худо.
Там более что аз есмь бог.
Вот только этот бог сидит за столом в пустой и тёмной квартире и готов разрыдаться.
— Ты плачешь?
Голос в голове вывел меня из ступора.
— Пассажир?!
— Ты ждёшь кого-то ещё?
10
Я и его-то не ждал. Его, которому мы были вообще неинтересны. Но он вернулся. Хотя, полагаю, совсем не потому, что у него вдруг проснулась его космическая совесть или интерес к жалким людишкам, истребляющим друг друга под ещё большей угрозой истребления.
— Слушай, ты извини, конечно, но обращаться «Пассажир» мне как-то не с руки, — хотя, если честно, меня глодало, конечно, совсем иное: безымянный труп в соседней квартире.
— Ну, убивая, ты имя не спрашивал, — не стал щадить мои чувства пассажир, ещё один гость в моём жилище. Которому суждено стать и моим склепом.
— Имя ему легион, — пробормотал я.
— Не исключаю. Хотя их значительно меньше. Тех, кого ты под этим подразумеваешь.
— А тебе откуда известно?
— Мне много чего известно. Хотя я бы и предпочёл этого знать.
— Но вынужден?
— Вынужден, — согласился мой невидимый гость.
— Тогда, может, и меня просветишь?
— Для начала тебе придётся ввести меня в курс дела.
— Но ты ведь, вроде, как всё знаешь…
— Меня долго не было.
— Ну, да, каких-то пару часов.
— До того.
И я рассказал.
О том, как надмировым правительством стала ВОЗ. Не орагнизация, конечно, а те, кто за ней стоял. Вначале были заблокированы перемещения по миру. Потом — и в пределах суверенных стран. Которые перестали быть суверенными. Наш-то верховный полномочия не сдал. Хотя и власти у него нет никакой. От слова совсем. Сидит себе в бункере, вещает порой в телевизоре, система гражданской обороны где-то сохранилась, вот и жмёт он на кнопку. Вместе с бывшим министром обороны. Который ничего не оборонил и не защитил. Потому как армия, следом за «Росгвардией», пока ещё была такая возможность, тоже присягнула варягам. Не вся, правда, мест уже не осталось для выражения верноподданнических чувств.