Должно быть.
Интерьер в доме Фредерика не такой, как я ожидала.
– Сколько ты живешь здесь?
– Года три-четыре. Знаю, немного пусто.
Я пытаюсь понять, почему дом кажется таким безжизненным. Первый этаж состоит, по сути, из одной большой комнаты и отгороженной кухни. В гостиной стоит огромный диван в форме буквы «Г» из дорогой кожи. Еще есть блестящий кофейный столик и никелевые лампы. В конце, у раздвигающихся стеклянных дверей, стоит элегантный рояль.
Но кроме коллекции виниловых пластинок в углу, в комнате нет никаких личных вещей, прямо как в номере отеля, из которого мы только что уехали. Единственная картина на стене – фотография пейзажа.
Я иду за отцом наверх, где в прямой коридор выходят четыре двери.
– Эта комната будет твоя, – говорит он. И оставляет мою сумку у двери напротив ванной.
Дальше по коридору я заглядываю в главную спальню, которая выглядит более-менее обжитой, со стопкой книг на тумбочке у кровати. В третьей комнате все покрыто черным пеноматериалом, даже окно. Он звуконепроницаемый. С десяток гитар висит на крючках на стенах. Единственная мебель – одинокий табурет рядом с усилителем.
В моей комнате стоит новая кровать, на матрасе до сих пор висит ценник. Наматрасник, простыни и подушки сложены в стопку в упаковках сверху.
Я зову отца, который вышел в коридор.
– Что было в этой комнате раньше?
– Ничего, – говорит он через плечо. – Я никогда не заходил туда.
Следующим утром я просыпаюсь в шесть утра. В доме тишина. Я натягиваю шорты и футболку. Чувствуя себя нарушителем границ, спускаюсь на цыпочках по лестнице. Однако Фредерик уже сидит на диване.
– Смена часовых поясов, да? – спрашивает он, его волосы растрепаны. – Пойдем прогуляемся по пляжу.
Я иду за ним на улицу. На углу Фредерик поворачивает налево. Затем я вижу океан – синюю зазубрину между зданиями, которые тянутся вдоль холма. Нам приходится пройти по бетонной лесенке и мимо маленькой торговой улочки, чтобы добраться до пляжа.
Понимаю, почему он живет здесь. Здесь шикарно, и можно всюду добраться пешком.
– О, – говорит он, когда мы доходим до песка. – Это другое дело.
Я снимаю ботинки и позволяю песку обнять мои ступни. Океанский бриз прохладный, он заставляет волосы на моих руках вставать дыбом. Люди на тротуаре за нами гуляют с собаками. А еще видны бегуны и велосипедисты на дорожке, тянущейся параллельно океану.
Но песок простирается на несколько километров, и почти никого нет.
Под лавандовым небом я чувствую, будто переместилась в чужую жизнь. Словно я попала сюда во сне.
Мы покупаем кофе, а потом заходим в продуктовый магазин по соседству. Фредерик кладет несколько упаковок в миниатюрную тележку.
– Апельсиновый сок, бейглы, творожный сыр, пиво, – говорит он. – Должно хватить.
Он разворачивает тележку к кассе.
– Где ты покупаешь еду? – спрашиваю я.
Он указывает на бейглы.
– Я только что купил. Ты имеешь в виду на потом?
Киваю.
– Для этого есть рестораны.
– Серьезно?
– Что еще ты хочешь?
– Хлеб, что-нибудь для сэндвичей. Что-нибудь для салата.
Он разворачивает тележку.
– Понял.
Я кладу виноград и клубнику в тележку. Выбираю листовой салат и помидоры, сыр «Фета» и коробку мюсли. Цены ужасные, но это должно быть дешевле, чем заказывать. Фредерик ходит за мной с озадаченным лицом, попивая свой кофе.
«Музыканты никогда не взрослеют», – сказала мама однажды, когда я умоляла ее сказать причину его отсутствия. Это была одна из тех крупиц информации, которую мать выдала мне относительно Фредерика.
Я положила в тележку бутылку молока, раздумывая, что же случилось между ними. И буду ли я когда-нибудь доверять Фредерику настолько, чтобы спросить.
Позже в этот же день дом наполняется музыкантами. С лестницы слышу, как Фредерик приветствует их.
– Вечеринка окончена, Эрни! Теперь возвращаемся к работе. Боже, Арт. Я не уверен насчет этих усов.
– Я к ним привык, – следует ответ.
Новый звонок в дверь, а затем ребята внизу приветствуют кого-то по имени Генри. Тот самый печально известный Генри – боксерская груша моего отца. Не могу не подслушивать, пока они общаются.
– Давайте сделаем фото, – говорит Генри. – Давно не было лица Фредди в «Инстаграме».
– Боже, – ворчит отец. – Гребаный мир перестанет вращаться, если ты не выложишь новую фотку.