– Мне всегда легче думается, когда мои ноги в тазике с водой, – вздыхает Элис.
– Это приятно, – соглашаюсь я. Мастер касается моих ног, и я понимаю, что это подсказка, чтобы вытащить их из воды. Женщина кладет мои ступни на край тазика и начинает полировать мне ногти.
– Рейчел, ты хочешь рассказать мне о своей матери? Только если считаешь, что готова.
Я набираю в легкие воздух и выдыхаю.
– Ну, она была из Клэйборна. Но мы переехали в Орландо, когда мне было два. Она работала медсестрой в больнице. В педиатрическом отделен… – Я вижу, как у Элис глаза расширяются.
– Медсестра в педиатрии. – Она качает головой. – Это тяжелая работа. Должно быть, она была замечательным человеком.
Меня радует, что Элис хорошо отзывается о моей маме.
– Она любила работу бо́льшую часть времени. Говорила, что ей никогда не приходится задаваться вопросом, делает ли ее работа мир лучше.
Бабушка Элис кладет свою руку на мою.
– Это замечательно, Рейчел. Немногие могут сказать подобное. Однако она, вероятно, видела много грустного.
Это правда.
– Однажды няня привела меня в больницу, потому что мы с мамой собирались куда-то вместе. Пока я ждала, то видела, как мама дала белую тарелку плачущей женщине. – Я сглатываю. – Когда ребенок умирал в больнице, в обязанности моей мамы входило делать гипсовый слепок… – Я поднимаю руки с растопыренными пальцами.
Элис вытирает глаза.
– На ее похоронах было около сотни медсестер, – говорю я, пока мастер трет мои ноги полотенцем.
– Конечно, было не просто, – говорит Элис. – Матери-одиночке.
– Если бы она не заболела… – Я не могу больше говорить о маме. – Я поступила в подготовительную школу Клэйборна.
– Гены матери, – говорит Элис тихо. – Она так и не вышла замуж?
– Нет. – Очевидно, оба моих родителя всегда были холосты.
– Жаль, что я с ней не познакомилась. Жаль, что я не была более внимательной. Но я не знакома с большинством друзей Фредерика из колледжа. И я думала, музыка будет лишь периодом его жизни. – Она смеется, но это горький смех. – Последнее, что я помню: он встречался с барабанщицей из своей группы.
– Определенно сейчас это другой человек, – говорю я быстро, и Элис улыбается.
Но это заставляет меня задуматься: если у Фредерика была девушка, была ли моя мама другой женщиной? Пытаюсь представить. Не похоже на маму. Но это может объяснить ее обиду. Может, она думала, он бросит барабанщицу ради нее?
И если она была другой женщиной, она могла не хотеть рассказывать мне об этом.
Мастер начинает покрывать мои ногти розовым лаком, так быстро и ловко, что каждому ногтю требуется всего три движения.
Фредерик, Элис и я терпим долгий ужин в итальянском ресторане. Фредерик едва притрагивается к еде, вместо этого попивая из бокала красное вино, бутылку которого заказал. А когда я ложусь спать, то снизу раздаются аккорды, наигрываемые на акустической гитаре.
Вскоре слышу, как Элис выходит из комнаты Фредерика и спускается по лестнице. Их голоса сначала тихие, но потом громкость повышается.
– Но почему нет? – кричит Элис. – Она должна приехать немедленно. Она может провести остаток лета в доме с бабушкой и дедушкой. С двумя людьми, которые не пренебрегали ею в течение восемнадцати лет!
Я сажусь на кровати, внутри у меня все сжимается.
– Потому что права на опеку у меня! – кричит он. – Оскорбляй меня, если хочешь, но это все равно так.
Что бы Элис ни сказала потом, я этого не слышу.
– Давай злись. Но она не поедет, – говорит он. А затем: – Нет! Я уже сказал: нет.
Мое сердце стучит, как бас-барабан. Я не могу лечь обратно, пока не слышу шаги Элис наверху и звук закрывшейся двери в комнату Фредерика.
Когда Карлос приезжает, чтобы увезти бабушку Элис, она крепко меня обнимает.
– Мне нужно лететь обратно, потому что меня ждут работа в библиотеке и муж, который почти так же беспомощен, как Фредерик. Но я хочу, чтобы ты приехала в Канзас на каникулы или даже раньше, – говорит Элис. – Я скажу Фредерику.
– Хорошо, – соглашаюсь я. Каникулы сейчас кажутся недосягаемыми по времени.
– Мы рады тебе в любое время. Любое, Рейчел.
– Спасибо, – чувствую, как глаза наполняются слезами.