Парень уходит, а я все сижу за креслом — надо же удостовериться, что он не оглянется. Вот он мелькает в первом окне эркера, потом во втором, потом в третьем, поправляет джинсы и скребет затылок, не чувствуя моего пристального взгляда. Если бы он сейчас обернулся, наверняка увидел бы меня.
Остекленный витражным стеклом эркер — гостиная словно в витрине находится — и убедил меня снять именно этот дом. Малькольм признался, что арендаторов найти непросто. «Сами видите, тут не уединишься!» — вздохнул он, едва мы приблизились к воротам парка, явно решив заранее перечислить недостатки Блантир-Лодж. Чтобы въехать на территорию парка на машине или, наоборот, выехать за нее, мне придется поднимать тяжелый шлагбаум, а потом, разумеется, опускать. Гостиная и спальня неправильной формы: в обеих комнатах один угол словно срезали. «Скрывать бесполезно, — продолжал Малькольм, — вы же все равно заметите!»
— К уединению не стремлюсь, — заявила я тогда. — Нет ничего плохого в том, что я буду видеть людей, а люди — меня. — Собственные слова удивили, и я не знала, правда это или полная противоположность моим чувствам. Помню, что подумала: если спрячусь, никто не сможет мне помочь.
— Купите себе хорошие занавески, — посоветовал Малькольм, и я поежилась, представив за плотной тканью два лица — Его и Ее.
— Нет! — ответила я специально для Малькольма, которому вообще-то было все равно. — Я хочу видеть парк, раз уж решила в нем поселиться.
Я с удовольствием делила бы парк с прохожими, детьми и бегунами. Он мог быть моим садом, за которым не нужно ухаживать, потому что он принадлежит государству. Свежий воздух, зелень, среди людей, но вдали от толпы, — парк подходил мне идеально.
— У прежнего жильца были японские ширмы, — гнул свое Малькольм, явно не услышав моих слов. — Большие, за такими обычно переодеваются. Он приставил по одной к каждому окну.
— Не буду закрывать окна, — заявила я, решив, что если в доме есть шторы, то сниму и их. К фасаду крепились два фонаря, направленные на широкую тропку, которая делила парк пополам. — Когда на улице темнеет, фонари включаются автоматически?
Малькольм кивнул, и я поняла, что даже во мраке увижу краски. Ночью из любого окна гостиной смогу наслаждаться великолепием деревьев, кустарников и цветов — темно-зеленым, красным, пурпурным. «Парк разбивали со знанием дела», — подумала я, глядя на блестящие ягоды черной калины, вечнозеленый зверобой и хебе, посаженные вокруг веера новозеландского льна.
— Когда можно въезжать?
— Какая вы быстрая! — засмеялся Малькольм. — Может, сначала внутрь заглянете?
— Я здесь живу! — покачала головой я и отступила на шаг, чтобы запечатлеть в памяти домик с обвитой диким виноградом крышей. Я могла бы любоваться им часами. В моем сознании его живописный вид ассоциировался с выздоровлением. Именно живопись, картина поселила во мне надежду, что при желании я смогу наладить свою жизнь. Разумеется, Блантир-Лодж был не картиной, а домом, нужным мне жильем. Тем не менее я считала его красивым и в то время верила, как бы высокопарно это ни звучало, что все красивое и близкое по духу способствует моему выздоровлению.
Вероятно, поэтому, даже когда Малькольм двинулся дальше, я осталась стоять перед домом. Делая шаг навстречу выздоровлению, я каждый раз испытывала странное, абсолютно неправильное чувство, что спешить некуда.
После разговора в лондонском отеле выздоровление остановилось. Картины, которые я так долго собирала, больше не помогли, как и проволочные зверушки, и резная деревянная скульптура, и керамика, и абстрактные металлические фигурки, заполнившие новый дом. Пока не разберусь, что не так с Эйденом, и не залечу его раны, мне ничто не поможет.
Дверь неожиданно распахивается. Эйден! На нем туфли, которые он ждал целых два года, — ту историю я услышала сразу после знакомства — и черный, единственный в его гардеробе пиджак. В пиджаке, больше напоминающем куртку, Эйден похож на мусорщика, точнее, на мусорщика тех времен, когда работники коммунальных служб еще не носили оранжевую люминесцентную форму.
Эйден сразу замечает, что я держу в руках. Он подходит ко мне и забирает пульт.
— Хватит! — качает головой Эйден. Неужели речь о будущем? Он больше не позволит мне просматривать кассеты? Эйден нажимает на кнопку, и монитор отключается.
Те, кто заходит в дом, замечают над дверью монитор, только если оборачиваются, ну и когда уходят, конечно. Впрочем, кроме меня сюда заходят лишь Эйден и Малькольм. Ландшафтный дизайнер Калвер-Вэлли каждый дюйм этого дома по памяти нарисует, а мои родители Блантир-Лодж ни разу не видели.
— Он снова наведывался, — сообщаю я Эйдену. — И вчера, и сегодня утром. Шел по дорожке и опять разглядывал дом.
— Ясное дело, наведывался. Он же собаку выгуливает. Пожалуйста, не начинай снова! — На лице Эйдена боль и огорчение: он хочет поговорить не об этом.
— Где ты был? — спрашиваю я.
— В Манчестере. — Эйден снимает пиджак. — Джинетт понадобилось несколько новых рам. Пришлось делать их на месте.
Он снял пиджак! Он остается!
— Слушай, тут прямо Северный полюс! Бойлер опять сломался?
Я пристально смотрю на Эйдена. Как бы мне хотелось ему верить! Джинетт Голенья, директор Манчестерской художественной галереи, и раньше вызывала к себе то одного Эйдена, то нас обоих. От Спиллинга до Манчестера три часа езды, но Джинетт охотно платит за бензин и за отель. Эйден — один из немногих багетчиков, которые никогда ни на чем не экономят. В своей профессии он лучший — об этом я тоже услышала сразу после знакомства.
— Не веришь мне, спроси у Джинетт, — предлагает Эйден.
— Почему не позвонил? Я же вся извелась!
— Прости! — Он обнимает меня за плечи. — До отъезда в Манчестер я был в полиции.
Новость для меня как гром среди ясного неба.
— Что?
— Ты прекрасно слышала!
Я отстраняюсь, заглядываю Эйдену в глаза и вижу: что-то изменилось. Такое ощущение, будто… Даже не знаю, как выразиться. Такое ощущение, будто он успокоился. Невидимая война, бушевавшая в его душе с памятной поездки в Лондон, закончилась. Я сжимаю волю в кулак и жду, что он скажет. Сама я ничего менять не хочу.
Тогда зачем я караулила Чарли Зэйлер у входа в управление?
— Они бы все равно до меня добрались, иначе просто не бывает. Вот я и решил: чем томиться ожиданием, лучше отправлюсь к ним сам.
— Я тоже, — вырывается у меня. Эйден не рассердится: я поступила так же, как он.
— Ты была в полиции?
О том, что я ждала именно Шарлотту Зэйлер, лучше не говорить: получится слишком похоже на преступный сговор.
Эйден улыбается. Судя по блеску в глазах, его переполняют эмоции.
— Поверила! — вздыхает он. — Ты наконец-то поверила, что я ее убил!
— Нет!
— Да, Рут. Иначе бы ты не пошла в полицию.
— Я не верила и не верю! Как же так, Эйден? Как я могу верить, что ты убил Мэри, если собственными глазами видела ее живой и невредимой?!
Эйден молчит.
— Что сказали в полиции?
— То же самое, что ты. Вчера ко мне приходил детектив Саймон Уотерхаус.
— Вчера? Детектив сюда приходил? — недоумеваю я. Вчера я за двоих надрывалась в мастерской и проверяла все потенциальные тайники в поисках картины Мэри. — Ты же вчера был в Манчестере!
— Не надо подлавливать меня, Рут! — после долгой паузы цедит Эйден. Даже не пытается увязать только что сказанное с ложью про Манчестер.
Наверное, нужно закрыть тему, но я не могу.
— Где картина? Что ты с ней сделал? Где ты сегодня ночевал? У Мэри?
Лицо Эйдена превращается в маску.
— Думаешь, я смог бы туда пойти, даже если бы захотел? Будь моя воля, я бы на щепки этот дом разнес!
Я тоже не могу там находиться! Прошлой ночью, когда Эйден не пришел, когда я заглянула в мастерскую и никого не обнаружила, когда ожидание стало невыносимым, я решила, что должна снова побывать на Мегсон-Кресент. В половине третьего утра я села в машину, пяткой нажала на педаль сцепления и сказала себе: «Нужно съездить к Мэри». Я ведь уже к ней ездила, а если справилась с чем-то однажды, справлюсь еще раз. Но я не смогла. Когда свернула на Сибер-стрит, увидела детскую площадку Уинстэнли-Истейт, все эти десятилетние слои краски, облезающие с горок, качелей и каруселей, здоровая нога нажала на тормоз. Пришлось развернуться и ехать домой. Каким бы ничтожным ни был шанс застать Эйдена у Мэри, искушать судьбу я не желала. Я бы просто этого не вынесла!