Она просит его сыграть для нее.
– Те маленькие пьесы Лютославского, которые вы исполняли в Барселоне.
Он играет первые три, отсутствующая «фа» щелкает.
– Достаточно?
– Да, достаточно. Я просто хотела отдохнуть от Шопена.
– После Майорки куда вы направитесь? – спрашивает она.
– У меня концерты в России. Один в Санкт-Петербурге, другой – в Москве.
– Вас знают в России? Простите мое невежество. Наверное, русские вас ценят.
– Никто меня не ценит. Нигде. Это нормально. Я принадлежу к старой гвардии. Я – история. Меня следует выставлять в музее, за стеклом. Но я еще жив. «Это чудо, – так я им говорю. – А если не верите, можете меня потрогать».
Она смущена. Кто не верит? Кого он просит себя потрогать? Русских?
– Вы должны собой гордиться, – говорит она. – Не всем дано войти в историю. Некоторые всю жизнь пыжатся, пытаясь стать ее частью, но у них не выходит. Вот я, например, никогда не войду в историю
– Но вы и не пытаетесь, – замечает он.
– Нет, не пытаюсь. Я довольна тем, кто я есть.
Чего она не говорит, так это: «Чего ради мне входить в историю? Что мне до нее?»
– В городе есть парикмахер? – спрашивает он.
– Несколько. А чего вы хотите? Если просто подстричься, я и сама справлюсь. Я много лет стригла сыновей и знаю в этом толк.
Это своего рода проверка. Насколько он тщеславен, когда дело доходит до его львиной шевелюры.
Оказывается, совершенно не тщеславен.
– Если вы меня подстрижете, это будет величайшим даром, – говорит он.
Она усаживает его на крыльце, обвязав вокруг шеи простыню. От зеркала он отказывается – его вера в нее абсолютна. Во время процедуры поляк сидит, не открывая глаз, с блаженной улыбкой на губах. Возможно, чтобы испытать удовлетворение, ему достаточно прикосновения ее пальцев к его голове? Гладить кого-то по голове – неожиданно интимный акт.
– У вас тонкие волосы, – замечает Беатрис. – Больше похожи на женские, чем на мужские.
Чего она ему не говорит, так это что на макушке он начинает лысеть. Возможно, он и сам знает.
В последние недели и месяцы жизни за ее отцом присматривала сиделка. Однако часто именно ее, Беатрис, звали ей на помощь. Она не была готова к такой роли, но, к собственному удивлению, справлялась вполне достойно. Если поляк сляжет прямо сейчас, она сумеет за ним присмотреть. Более того, сочтет это совершенно естественным. А вот то, что он оказался на ее пороге не как старик, нуждающийся в уходе, а как потенциальный любовник, куда менее естественно.
– Вы никогда не упоминаете о своем браке, – говорит она. – Он был счастливым?
– Мой брак остался в прошлом. Вместе с коммунистической Польшей. Мы развелись в семьдесят восьмом. Это уже история.
– То, что ваш брак стал историей, его не отменяет. Память не ведает времени, сами говорили. У вас должны остаться воспоминания.
Поляк улыбается одной из своих тайных улыбочек.
– Некоторые помнят хорошее, некоторые плохое. Мы сами решаем, какие воспоминания хранить. А бывают такие воспоминания, которые прячем в подполье. Так, кажется, говорят?
– Так говорят. Подполье. Кладбище плохих воспоминаний. Какой была ваша жена? Как ее звали?
– Ее имя Малгожата, но все звали ее Госей. Она была учительницей. Преподавала английский и немецкий. С ее помощью я усовершенствовал свой английский.
– У вас осталась ее фотография?
– Нет.
Разумеется. С какой стати?
Он не расспрашивает Беатрис о ее браке и связанных с ним воспоминаниях, плохих или хороших. Не спрашивает, носит ли она с собой повсюду фотографию мужа. Он ни о чем ее не спрашивает. Совершенно нелюбопытен.
Это один из самых откровенных разговоров. Когда они вдвоем, по большей части они молчат. Она вовсе не молчалива – с друзьями Беатрис может быть говорливой и оживленной, – но своим присутствием поляк словно вымораживает любое легкомыслие. Она говорит себе, что дело, очевидно, в языке: будь она полькой или он испанцем, они общались бы куда живее, как любая нормальная пара. Но тогда он был бы совершенно другим человеком, а она – другой женщиной. Они те, кто они есть, – взрослые, воспитанные люди.
В Фоналутсе она ведет его обедать – не в тот крошечный ресторанчик, куда ходят они с мужем, а ресторан при отеле, который сто лет назад был резиденцией какого-то местного вельможи. Внутренний дворик открыт небесам: птицы расхаживают между столиками или плещутся в фонтане. Здесь никому нет дела до Беатрис и ее спутника и никто не выказывает к ним никакого интереса. Они свободны и ни перед кем не обязаны отчитываться.