Сын синьоры Вайз счел стихи поляка слабыми, и в большинстве случаев она с ним согласна. Понимал ли поляк, что его стихи нехороши? Понимал, но, несмотря на это, продолжал писать, чтобы чем-то себя занять, не видеть, как смерть бочком подкрадывается к нему все ближе?
Весь его жалкий замысел лежит перед ней на столе, попытка воскресить и довести до совершенства любовь, которая всегда покоилась на шатком фундаменте, и Беатрис переполняет раздражение, но также и жалость. Картина перед ее глазами проясняется: старик за пишущей машинкой в убогой квартирке, пытающийся воплотить свою мечту о любви при помощи искусства, которым не владеет.
«Не следовало мне его поощрять, – думает она. – Надо было пресечь это в зародыше. Но я не понимала, к чему это приведет. Не думала, что все закончится так».
Она складывает переводы обратно в папку. Кому еще, кроме нее, придет в голову это читать? Все впустую, весь этот терпеливый труд по укладыванию кирпичика на кирпичик. И нет даже музея плохой поэзии, где его стихи хранились бы рядом с другими образчиками безжизненного пустословия, выходящего из-под пера таких же, как он, не способных сделать слова живыми. Бедный старина! Бедный старикан!
А ему не приходило в голову, что они могут не встретиться за гробом не потому, что загробной жизни не существует, а потому, что судьба отправит его в подземное царство, пока она, вечно недостижимая, будет парить в небесах?
Или наоборот?
Часть шестая
Дорогой Витольд!
Спасибо за сборник стихов. Ты не поверишь, каким окольным путем ему пришлось сюда добираться, но теперь наконец у меня есть версия, которую я способна прочесть.
Натан, сын моей переводчицы, милый молодой человек, хоть и немного прямолинейный, сказал, что больше всего ему понравилось стихотворение про Афродиту – там, где ты ныряешь на дно моря и встречаешь Афродиту в виде мраморной статуи.
Если задумано, что Афродита олицетворяет меня, что я и есть Афродита, то ты ошибаешься. Я не какая-то там богиня. И не богиня вовсе.
Ровно так же я и не Беатриче.
Ты жалуешься, что подводная Афродита смотрела сквозь тебя, будто не замечая. Я же, напротив, думаю, что разглядела тебя достаточно хорошо – увидела таким, как есть, и приняла такого, как есть. Возможно, ты хотел, чтобы я увидела в тебе божество, чего я не сделала. Приношу свои извинения.
Меня особенно тронуло стихотворение, в котором ты, маленький мальчик, получаешь урок анатомии от матери. Признаюсь, за все время, пока мы были знакомы, я никогда не думала о тебе как о ребенке. Я относилась к тебе как к разумному взрослому и надеялась, что ты относишься ко мне так же. Возможно, это была еще одна ошибка. Если бы мы сбросили наши взрослые маски и общались как дети, у нас что-нибудь и вышло бы. Впрочем, снова стать ребенком не так просто, как кажется.
То, что ты мне предлагал, – например, сбежать с тобой в Бразилию, – приводило меня в замешательство, но ты никогда по-настоящему за мной не ухаживал. Да и не соблазнял. Надеюсь, ты согласишься, что соблазнения не было.
А мне бы хотелось, чтобы за мной ухаживали. Чтобы меня соблазнили. Говорили ласковые слова, всю эту льстивую ложь, которую мужчины говорят женщинам, когда хотят с ними переспать. Почему мне этого хочется? Не знаю и не желаю знать. Простительная женская слабость.
Почему ты подчинился так безропотно, когда я велела тебе вернуться в Вальдемоссу? Не завалил страстными мольбами? «Я не могу без тебя жить!» Почему ты ни разу не произнес этих слов?
Театральность, Витольд! Неужели ты никогда о таком не слыхал? Послушай Шопена. Послушай баллады. Забудь свое чрезмерно точное прочтение. Послушай для разнообразия истинных интерпретаторов Шопена, энтузиастов, наслаждающихся театральностью его музыки и не боящихся нажать не на ту клавишу.
Почему, почему ты мне не написал, почему не позвонил мне, когда понял, что умираешь? Ведь это было так просто – куда проще, чем писать стихи. Твоя соседка говорит, что в последние годы ты не занимался ничем, кроме своих стихов. Даже музыку забросил. Почему? Ты утратил веру?
Будь ты Данте, я осталась бы в истории твоим вдохновением, твоей музой. Но ты не Данте. Доказательства перед нами. Ты не великий поэт. Никто не захочет читать о твоей любви ко мне, и – по здравом размышлении – я этому рада и испытываю облегчение. Я никогда не просила, чтобы обо мне писали стихи, ни ты, ни кто другой.
Если ты вдруг забыл, о каком стихотворении идет речь, то вот оно, в новом, нерифмованном варианте: