Поляна, 2012 № 01 (1), август

— Проще?

— Ну да. Берешься одной рукой за кран холодной воды, а другой — прикасаешься к стенке, но выше кафеля. Поскольку кафель — изолятор.

Я повторил за ним:

— …поскольку кафель — изолятор. И дальше?…

— Все, старик. Считай, у них все трансформаторы сгорели. Короткое замыкание! — и засмеялся каким-то невеселым, старческим смехом.

Обернувшись банным полотенцем, я вышел из ванной.

— Что ты так смотришь, как будто сумасшедшего увидел? — спросил брат. — Ты думаешь, если летом в зимней шапке, то того? Ну да, зимняя шапка. Мех-то синтетический, хорошо экранирует от считывания мыслей, — сказал брат и скрылся в своей светлой комнате, плотно прикрыв за собой дверь. И это было нелепо. Обычно все двери у нас нараспашку.

Вернулась мама. Какая-то растрепанная, с беломориной во рту. И это было нелепо. Сколько себя помню, мама свое курение скрывала. Я отвел ее в сторонку и немного порассказал о том, что услышал от брата.

— Вот еще, дворянские обмороки, — стандартно отреагировала мама. — Какие мы нежные.

Потом она достала из сумки чекушку и, не таясь, налила себе полстакана.

— Иди, сынок, к Наташе и сыну. Ты там нужен. А здесь не на что смотреть, здесь — горе.

— Но послушай, мам!

— Мам, мам. Что я вам, железная? Я еще представляю себе, как бороться с угрозой туберкулеза… А с этим, не знаю… Часа через два зайди за уткой.

Антонина Спиридонова (Из цикла «Я знаю, будут дни мои легки…»)

Ах, берёзонька, девичья рука

Ах, берёзонька, девичья рука,
Белая кора — раны чёрные,
Колыхаешь ты моего сынка
Во чужой земле, некрещёного…

Как по льду иду —
тонкий лёд трещит…
Стынет на столе тело млелое…
Не кричит дитя и душа молчит.
Много лет молчит, что ни делаю.

Но придёт пора,
выгорит кора,
Пропадут слова не прощённые.
Ах, берёзонька, я твоя сестра;
Кожа белая — думы чёрные.

Эй, серебряный кувшин в небесах высоко

Эй, серебряный кувшин в небесах высоко,
Интересно, каким ты наполнен соком?
Наклонился кувшин золотой каёмкой,
Тонкой струйкой молока пролилась позёмка…

Ольга Воронина

Сама себе и автор, и сюжет

Сама себе и автор, и сюжет,
и линия трассирует пунктиром,
отстаивая время на мечту.

А где-то среди зыбких миражей,
устроившись на зимние квартиры,
друзья мои ни строчки не прочтут.

В тепле и неге им не до того:
не сладко пить из кубка моего.

До осени уже рукой подать,
стрекозы призадумались и сникли —
им бить челом суровым муравьям.

И закрывает летнюю тетрадь
до будущей, отсроченной, попытки
уставший автор — но уже не я.

А все мечты — я знаю наперёд —
насмешливый редактор уберёт.

Успеем ли дожить — и домечтать? —
Финал открыт до самых многоточий.

И падает испуганный листочек,
осиротев, —
и учится летать.

Михаил Садовский

Штык

Моему отцу Рафаилу Садовскому

Отец о войне не рассказывал. Кому? Да и зачем?.. Даже те, кто пешком под стол ходят — все из нее… Незачем. Забот хватало. А время бежало незаметно. Кто мог — забыл. Кто не мог — помнил, да все равно помалкивал… Такому, что не забывается, и не поверят…

Недалеко ушла она… даже по мерке одной жизни… война, и новые мальчишки в нее играют…

— Дед, ты почему мне про войну никогда не рассказываешь?

— Про какую?

— Как это, про какую? Ты воевал?

— Воевал…

— Ну, вот про ту, какую воевал…

— Я не одну войну свалил… знаешь, не одну…

— Во дает!., ну, про какую хочешь, какая лучше…

— Самая хорошая война, — знаешь какая?

— Нет…

— Которая кончилась…

Внук еще говорил что-то… но он не слышал… Как ни далеко было до той, которая кончилась, а перелетал он туда быстро и оставался там надолго… Раньше времени, может, не было… а уставал за день так, что и память редко пробиралась в его плотный и тяжелый сон… а теперь все не по-солдатски: от шума пробуждался, а потом засыпал долго и трудно… или крутился до серых окон, когда есть оправдание встать…