Гриша замолчал, отвернувшись и смотря куда-то во тьму, неловкую ситуацию попытался разрядить Борис Николаевич:
— Ладно-ладно, полно нагнетать, полно. Я, кажется, понимаю, о какой Лизе говорит Григорий и, должен сказать, считаю, что она очень даже оценит такое открытие. Только, конечно, не стоит сразу к ней бежать с образцами. Женщин хитростью надо брать. Вот выступите вместе со статьёй Михаила на конференции — уж поверьте она такое не пропустит — оттуда уже можно будет как-нибудь более активно действовать — и всё получится!
— Да, — согласился Гриша, повернувшись к нам, немного грустно улыбаясь, — я в этом нисколько не сомневаюсь, — видно, мои слова о том, как кто-то может быть прямо сейчас рядом, сильно пошатнули его мировоззрение.
— Ты уж прости, Гриш, — извинился я, — может, лишнее наговорил, я твою Лизу не знаю, поэтому, возможно, много всяких глупостей наговорил, — он кивнул, и разговор, спустившись с небес на землю, пошёл своим неспешным чередом…
4
Миша разбудил меня около трёх часов утра — настала моя очередь сторожить сон. Возможно для кого-то такие меры предосторожности, навязанные Борисом Николаевичем, покажутся лишними, но мне так не кажется. Всё-таки нет ничего страшнее, чем быть загрызенным волком, вырвавшим человека из вязких пут сна. Не говоря уже о том, что холода сами по себе могли убить, а потому ночью обязательно нужно было следить за состоянием товарищей и работоспособностью карманных обогревателей. Только в этом, в общем-то, и заключалось утомительное дежурство. Пытаясь не сомкнуть глаза, я, находясь в центре нашего импровизированного лагеря, практически при этом не шевелясь, смотрел на лампу-ночник, тускло освещавшую пространство вокруг. Не доносилось ни звука. При такой тишине у меня невольно напрягался слух, отчего удавалось даже различить негромкий Гришин храп — и более ровным счётом ничего. Секундная стрелка наручных часов будто бы специально нарочито медленно тикала, пока моё затуманенное сознание всеми силами пыталось справиться с подступавшим сном и молило судьбу ускорить ставшее ненавистным время.
Уже не помню, сколько кругов я в последствии прошагал по нашему лагерю, силясь хотя бы немного больше согреться и взбодриться, но одно помню со всей ясностью — чей-то едва уловимый шёпот, послышавшийся вдруг из тьмы наверху, откуда-то с вершины вековых елей, нарушил мой неспешный поток мыслей и выстрелом нарушил тишину:
— Как ты мог забыть?..
Я вздрогнул, здесь, в тёмном лесу, в глухой заснеженной Сибири, ночью услышать человеческий голос было немыслимым. Схватил лампу, лежавшую на земле, левой рукой, а правой прицелился ружьём вверх, силясь различить среди веток людское очертание. Пальцы в перчатках поледенели, по спине пробежали неприятные мурашки, всё тело вдруг задрожало. Тусклый свет ночника никак не мог достать до верхушек елей. Сердце, вторя мыслям, стучало набатным призывом, рассудок взволнованно принялся убеждать, что, вероятно, произошедшее — не более чем мираж. Я бросился в свою палатку, стараясь не сводить взгляд с темноты наверху. Но и яркий луч фонарика не дал результатов, удалось только спугнуть сову, остановившуюся, вероятно, отдохнуть где-то у макушек деревьев.
Как ни старался увидеть наверху существо, напомнившее своим шёпотом моё недалёкое прошлое, ничего отыскать так и не получилось. Уж не птица же в самом деле заговорила на человеческом языке! Может, так разыгрался мой мозг, стараясь удержать меня в сознании?..
Всё оставшееся дежурство я провёл в крайнем беспокойстве, как на иголках, вздрагивал от любых посторонних поползновений будто бы сорвавшийся с катушек природы: поднялась метель, рядом кто-то или что-то кругом обходило наш лагерь и пряталось каждый раз, когда я светил в ту сторону фонариком. Наконец, от воспоминаний, хлынувших потоком, к глазам подступили слёзы — держаться дальше было очень тяжело. Однако мысль поднять остальных от безумия, творившегося вокруг, гналась мною подальше, всё-таки ничего угрожающего жизни в действительности не происходило, а высказывать страх — ставить под сомнение всю экспедицию.