В конце дежурства я разбудил Гришу, сообщил тому, что слышал странные шорохи — не стал упоминать о некоем голосе, до боли похожим на тот, который когда-то принадлежал моей жене, — и попытался уснуть, благо усталость быстро взяла своё, несмотря на потрясения и накинувшиеся вдруг воспоминания…
Я помню тот суматошный, безумный день, явившийся тогда ко мне вновь во сне в личине кошмара, как будто бы всё происходило вчера…
Машина. Лес. Поход. Я вместе с Полиной, моей женой, с которой мы обвенчались от силы месяц назад, вышли в небольшое исследовательское путешествие где-то под горами Урала. Уже не могу вспомнить, почему и зачем мы так глубоко забрели в те глухие дебри до самого заката солнца, всё-таки на наши изыскания было около недели. Вероятно, просто заговорились, обсуждая планы нашего совместного будущего. Просто забылись. Просто как-то отвлеклись, покидая отель, в котором остановились. Просто не проверили всё ли взяли перед уходом из машины…
— И всё-таки, Федь, неужели ты не видишь руку Бога в строгих правилах природы? Как двигаются тектонические плиты, созидающие горы, как муравей тащит тростинку для укрепления своего дома, как человек, выбравшийся из лесов… — она раскинула руки в сторону и закрутилась, охватывая взглядом окружающее, — разве всё это — не дела нашего создателя? Он неустанно ведёт меня сквозь дремучую тьму собственного создания и всегда выводит на свет — уж это, пожалуй, его главное чудо и свершение, за что я ему буду вовек благодарна.
Полина любила упоминать Бога, она видела в нём причину своей жизни: раз того хочет Он, значит так тому и быть. Я, хотя и допускал, что некий дядька существует где-то там и наблюдает за чем-то, не верил и не молился. Для меня вопрос религии — абсурдный вопрос. Кажется невероятным, что слова, произнесённые в ничто, способны изменить судьбу человека, помочь в чём-либо. Потому всё, что я делал, когда она говорила о Создателе, улыбался, иногда смеялся, не воспринимая всерьёз.
— И знаешь, — продолжала Полина, смотря по сторонам, — если этот чудо-цветок необычайной красоты существует… То он точно создан Богом как вершина всего прекрасного, как подарок человечеству, пускай и погрязшему сейчас в дрязгах и войнах.
— Мне кажется мы гонимся за призраком, всё что у нас есть — рассказ грибников, где-то тут повстречавших «чудо», — сказал я, поглядывая на часы, пора было возвращаться, а Полине как два часа необходимо было принять лекарство…
— И ты не веришь им? Я верю! Люди редко врут, говоря о красоте, — она споткнулась о корень дуба, я подхватил её. От этого ли события или верх взяло время, но Полина жутко закашлялась, вдруг выплюнула на траву багровую кровь. Взглянула на меня, резко побелев, извинялась за испорченный миг улыбкой:
— Похоже мы загулялись, достань лекарство, пора уже возвращаться назад… — произнесла она, быстро уставая, словно угасая, уселась обессиленно на землю.
Я полез в сумку, висящую на моём плече. Там не было шприца с препаратом, по моему лицу Полина быстро поняла, что происходит:
— Ладно, обойдёмся без этого…
Губы её, бывшие до того полны жизни, потеряли силу. Беспокойство моё начало быстро расти. Я перевернул сумку вверх дном — ничего. Неужели забыл? Как мог забыть? Я всегда следил за этим, неужто оставил лекарства в другой сумке?
Я взглянул на Полину, ей становилось холодно, она обхватила себя руками, смотрела немигающим взглядом в строну, было видно — прощалась.
— Наверное оставил в машине… — бросил я мёртвым голосом, исполненным отчаяния, — пойдём… вставай… мы ещё успеем дойти, — Полина посмотрела на меня, и этот взгляд — исполненный горечи и расставания — я не забуду никогда. Её болезнь не лечилась, лишь купировалась препаратами, но если пропустить их приём хоть раз — это означало неминуемую смерть. Я знал об этом с первого дня нашей с ней встречи, но не страшился этого, любил за неутомимое стремление к познанию нового и неизведанного — черта эта была невероятно редка и необходима в профессии геолога. До сих пор не могу простить себя за то, что забыл тогда чёртов шприц — чего не случалось со мною ни разу за два года наших с ней отношений.
Со сжимающимся от ужаса сердцем я помог Полине подняться. Было видно, как нелегко ей это давалось.
— Идти можешь?
Она утвердительно кивнула, но я видел, что идти не могла. Взял её, становившуюся будто бы меньше и меньше с каждой секундой, на руки и понёс, чуть не побежал назад под сгущающиеся сумерки…
Быстро запыхался, гораздо скорее, чем ожидал сам от себя, знал — останавливаться нельзя, брёл неутомимо дальше…