Люди Сибири смеются, кричат…
Знали, что будет всё так — и плетьми…
Крошат мой дух, заклинают страдать…
Спрятано что-то в поляне чудес…
Мы не должны узнавать, но идём…
Чёртовый холод — убийственный бес…
Он пожелал — и убьёт хоть сквозь сон…
Мы шли дальше молча. Старались и беречь силы, и лишний раз не докучать друг другу.
— Это не указано на карте, — остановил нас Борис Николаевич.
Перед нашей вереницей за деревьями предстала избушка, скорее всего, охотничий домик. Но их всегда отмечают на картах или, по крайней мере, говорят о наличии убежища от лютых январских морозов. Было по-настоящему невероятно найти строение здесь, бывшее далеко от городов и рек.
— Сегодня заночуем здесь, — решил наш командир, поглядывая преимущественно на Мишу, который от этого чуть ли не взорвался:
— Не нужно на меня так смотреть, я не якорь и в состоянии идти дальше! К чёрту дом, осталось немного, чуть что заночуем в лесу как в прошлый раз! — он с пеной у рта начал доказывать, почему именно ночёвка под открытым небом лучше, чем тратить драгоценное время в избе. Разорался на нас до того, что потерял голос и принялся хрипеть: — Или вы так хотите надо мной посмеяться?! Конечно, всё как всегда! Моё мнение заночевать в лесу, но пройти путь не за шесть дней, а за пять — безумие, а потому можно и не рассматривать вовсе! Пошли, — он начал чертить лыжами новый путь, — идёмте вперёд, чего встали?!
Борис Николаевич остановил его, схватив сзади за куртку и потрогав лоб:
— Ты весь горишь, мне теперь кажется, что мы должны будем вернуться, вся экспедиция под угрозой, если чья-то жизнь в опасности.
— Вот как? — шёпотом спросил Миша, исподлобья смотря на нашего командира сверкающими глазами, — вот значит как? Я, — он вдруг закричал во всё горло, голос его стал очень высоким, а связки на оголённом горле натянулись струной, — не позволю, чтобы из-за меня над всеми нами смеялись! Мне нужна эта поляна чудес, понял, старик? Только так я докажу, что чего-то стою в этой жизни, понятно? Теперь ясны мои мотивы? Всем ясно?! Мы с вами дойдём туда, возьмём образцы, и мне всё равно, находится «чья-то» жизнь в опасности или нет! Только попробуйте повернуть меня назад, и вы познаете мой гнев!..
Мы смотрели на его крики и последовавшие за тем ругань и мат во все глаза. Образ умного, интеллигентного парня улетучился, оставив душу неприкрытой, жуткой и грязной, исполненной детской обиды перед обществом, с которым он, по всей видимости, боролся с ранних лет. Но стоило только Борису Николаевичу, пришедшему первым в себя, раскрыть рот для возражений, как Миша яростно накинулся на него, повалив в снег:
— Слушайте меня!..
Мы с Гришей оттащили драчуна в сторону, держа за руки. Он как с цепи сорвался и продолжал кричать, чтобы мы непременно продолжили путь и дошли до поляны чудес. Мне остаётся до сих пор лишь догадываться об истинных мотивах, по которым он собрал команду в эту глухую Сибирь, почему так стремился дойти до конца. Только позднее, по возвращению в столицу, я узнал от его брата — именитого геолога — возможные причины такого поведения. С детства Миша не отличался какими-то выдающимися способностями, в отличие от всей его родни: братьев и сестёр, достигших непревзойдённых учёных высот. Конечно, все ожидали и от него подобного, но время шло, а никаких открытий им так и не было сделано. Он так и не стал ни популярным поэтом, коим грезил себя в юношестве, ни великим геологом. Наверное — и тут применимо именно такое слово — за это семья его недолюбливала, постоянно тыкала носом в более успешных родственников. Тогда мне и стало понятно, почему он с такой злобой и гневом шёл вперёд на практиках в дремучие леса или забирался на крутые склоны ради образцов, пока остальным необходима была или компания друг друга, или хотя бы некоторое время, чтобы прийти в себя.
Но в ту секунду, вдали от цивилизации для человека, находящегося, по всей видимости, в состоянии близком к лихорадке, мысли мои были лишь о том, как бы его так успокоить и занести в дом на ночёвку.
— Хорошо-хорошо, — поднялся Борис Николаевич на ноги как ни в чём не бывало, — мы дойдём до нашей цели, но сначала немного отдохнём в избе, ты ведь так устал, не так ли?
Дёргающийся, с мокрыми от пота волосами, изнывающий от жары Миша, кажется, действительно сильно устал, а потому, прекратив попытки выбраться из нашей стальной защиты, кивнул головой.
— Вот и славно! — заключил Борис Николаевич, снимая свои лыжи, — ребята, не держите его, отпустите-отпустите…
Видно, после выплеска бурных чувств человек всегда становится несколько опустошённым, так случилось и с Мишей, ставшим более податливым и спокойным, он молча проковылял с нами до избушки.