Охотничий дом был даже меньше, чем казался со стороны — четыре стены, кровать, угловой стол на одного — максимум на двоих, дощатый пол, местами прогнивший, местами прогрызенный насекомыми — всё внутри так и дышало тем, что он был давным-давно оставлен и заброшен. Лишь одна деталь говорила против этой теории — маленькая металлическая печь была тёплой. Мы, положившие начавшего стонать Мишу на промятую кровать, так и переглянулись. «Неужели кто-то сейчас вместе с нами тоже в лесу?», — проносилось у нас в головах. Но ни следов, ни какого-либо другого присутствия человека внутри не было. Не мог же огонь зажечься и потушиться сам собой? К тому же, ещё одна деталь никак не сходилась — дыма никто из нас не видел, может, так сказывалась на нас усталость, а может, мы попросту не смотрели на небо.
— Мне нужно с вами поговорить, — обратился ко мне с Гришей Борис Николаевич, — давайте выйдем, — на улице он высказал вслух слова, витавшие в воздухе, — нам нужно решить, что делать, мы в дне пути от «Архангела Михаила» и в дне пути до поляны чудес, я бы предложил повернуть назад, Миша болен и явно не в себе, вся экспедиция теперь под угрозой.
— Считаете, что Миша согласится на это? — спросил я, поглядывая на дверь охотничьего домика, — вы слышали, его желание продолжать идти непоколебимо.
— Ещё непоколебимым остаётся тот факт, что он находится в болезненном бреду, — настаивал на своём наш командир.
— Послушайте, Борис Николаевич, — встрял в разговор Гриша, — мы проделали большой путь, потратили много денег и сил, до нашей цели всего день пути, мне кажется было бы большой ошибкой сворачивать сейчас, иного шанса увидеть чудо и сделать большое открытие для всего мира может и не быть.
— Только не нужно тут геройствовать! — недовольно прошипел Борис Николаевич, — когда жизнь человека в опасности — и думать нельзя о таком.
— А так ли Мишиной жизни что-то угрожает? — возразил я, напирая. Повезло, что Гриша был на моей стороне, всё-таки его мотивация идти дальше отчасти была похожа на мою. — Вы видели, печь была тёплой, может, охотник, который её развел, поблизости? Давайте немного подождём, поспим, соберёмся с мыслями, дадим антибиотикам делать своё дело, а там, глядишь, и не нужно будет выбирать между тем, чтобы дойти до цели или повернуть назад.
На том и порешили, взяли из погреба влажные брёвна и, кое-как высушив их, зажгли печку, поставили по периметру обогреватели, сделали, если так можно выразиться, из избы импровизированную баню. Очень скоро начало темнеть, но никто так и не появился в дверях охотничьего домика.
7
Около пяти часов утра выдалась моя очередь дежурить. Тогда я считал, что в этом не было никакой необходимости, но ещё никогда я так не ошибался.
Начиналось всё как всегда: я старался не думать ни о шёпоте, который вдруг мог и померещиться вновь, ни о той бездне за окном, представлявшей, без сомнения, несравненную опасность. Развлечь себя на дежурстве было особо нечем, потому я принимался пересчитывать трещинки на брёвнах в потолке, тускло освещённым лампой-ночником, тщетно пытаясь себя убедить в том, что решение продолжать путь во что бы то ни стало верное.
Мой взгляд случайно скользнул по кровати, где, как мне казалось, всё это время спал Миша. В приглушённом свете я тут же заметил, как сверкают его глаза. И стоило мне задержать на нём, сидящим будто бы неподвижно (хотя до этого, и я убеждён в этом, он лежал, мирно посапывая), как Миша вскочил и с невероятной скоростью выбежал из избы на холод босиком, в одной рубашке.
— Чёрт, Миша! — выкрикнул я, мигом поднявшись, — Миша!
Ругаясь на чём свет стоит, я разбудил остальных, мы похватали фонарики, Борис Николаевич — ружьё и, одевшись, выбежали на улицу.
Утром январский мороз наиболее жесток. Мы почувствовали это сразу, крича во всё горло Мишу. Как он, будучи больным, так резво убежал прочь в сторону, надо думать, поляны чудес, оставалось большой загадкой. Идя по следам, наши фонарики прорезали пугающую тьму и неизвестность, но никак не могли отыскать беглеца. В кромешной темноте от него будто бы и след простыл. Крики и мольбы нисколько не привлекали чьё-то внимание, кроме разве что воя стаи волков за несколько километров. Только после этих протяжных и голодных звуков мы прекратили привлекать к себе внимание, стало понятно — если продолжим, то все наши жизни могут оказаться в большой опасности, в лапах диких зверей.