Егоршин принес полотенце. Жуков разорвал его пополам и вытер лицо подростка.
— Чей это, ребята? — спросил он.
Алексей всмотрелся в бледное, посиневшее лицо парня.
— Тьфу ты, напасть какая! Да ведь это же Венька Екимов! Вот хулиган сопатый! — выругался он. — Из-за него, подлеца, все дышла, поди, сорвали у паровоза.
Он отошел от парня, которого перевязывал Жуков, и принялся осматривать машину. Нехватало одного клина, выпавшего при резком контрпаре. Клин нашелся метрах в десяти позади паровоза.
Оказывается, Алексей волок Веньку перед паровозом метров тридцать… Он даже удивился, не поверив, что так долго держал в руках мальчишку, после того как его удалось поднять с пути.
Перевязав, Жуков и Егоршин подняли Веньку на паровоз.
Паровоз окружила толпа. Весть о случившемся разнеслась мгновенно. Не успели Ваньку занести в приемный покой, как, расталкивая народ, ворвалась растрепанная, помертвевшая от страха женщина. Она бросилась к Веньке и затряслась.
— Евстолья! Мать! — прокатилось по толпе.
Трудно было оторвать мать от сына.
— Зарезали! Зарезали! Ироды!.. — голосила женщина.
— Ударники зарезали! — сказал кто-то в толпе.
Машинист Цветков, бывший тут же, как и вся брехаловка, шепнул Серову:
— Ехали на все сто… Поди, света божьего не видели…
— Хвастуны! Тридцать лет езжу, никакого случая не бывало со мной, — угрюмо уронил Серов.
— Не отпущу! не дам! — кричала мать, когда сына ее укладывали на носилки. — Не дам, сама отхожу!
Жуков оттащил ее от носилок. Андрюха Шкутов багровел. Ему было жаль двоюродного брата, жаль мечущуюся родную тетку.
— Брось, тетка! Жив твой сын! — остепенил ее кто-то из толпы. — Благодари, что спасла его бригада.
Жуков успел уже рассказать о поступке Алексея.
— Юртанен спас твоего сына! С площадки схватил его, да не удержал малость… Но это — ничего. Могло быть хуже… Да, могло быть хуже, — отрубил он, строго смотря на Евстолью, припоминая, как рисковали они машиной.
— Верно, тетка, чего плачешь? — угрюмо сказал Андрюха.
Но тут она набросилась на Алексея и, вцепившись ему в пальто, завопила:
— Зенки выцарапаю, зенки!..
Алексей с силой отвел ее руки. Евстолья зашаталась и, вскрикнув, упала на снег, оставшись лежать неподвижно.
— Женщину бить?! — неожиданно рассвирепел Андрюха и, двинувшись на Алексея, со всего размаха ударил его кулаком в висок.
— Вот вам ударники! — крикнул он.
Юртанен зашатался, но устоял на ногах. Защищаясь от нового удара, он спрятал голову за спину Егоршина.
— Стой! — закричал Верюжский на Андрюху.
— Убил, убил! — заголосила вдруг Евстолья. — Батюшки, ратуйте! Сына зарезали и меня убивают…
— Да замолчи ты, старая карга! — не вытерпев, схватил ее за полушубок Жуков, сильно встряхнул и поставил на ноги.
Евстолья встала и тут же забыла о том, что ее «убивали». С любопытством смотрела она теперь, как длинный, скрипевший зубами Андрюха замахивался снова, чтобы ударить Алексея.
— Так его! — взвизгнула она, когда он взмахнул своим пудовым, красным на морозе, кулаком.
Но удар не попал в Алексея. Егоршин ловко пересек взмах кулака железным прутом, попавшимся ему под руку. Андрюха взвыл от боли: рука его повисла плетью.
— И представление окончено! — сказал Егоршин. — Следующее действие — в товарищеском суде. Вход бесплатный. Тебе, лешему, придется побюллетенить с недельку, — бросил он Андрюхе. — Извольте видеть: у него длинные руки, так и бить всех можно? Овладение техникой! Ты рукой, а я железом… Так-то оно лучше.
— За лыжи хоть заплатите… — опомнилась Евстолья.
— За какие такие лыжи? — удивился Жуков.
— Пятнадцать рублей лыжи-то стоят! — заголосила она. — Из нашего жалованья разве можно прокормить и одеть ребятишек! А тут еще — лыжи… Поломали, а платить кто будет?
— В суд нужно обратиться, тетенька! — вежливо посоветовал Цветков.
— А ты думал, без суда обойдется? — гневно кинул ему Жуков. — Поставлю машину в депо — и всей бригадой к следователю.
— Эй, тетка! Тебя в больницу зовут! — окликнули Евстолью.
Евстолья бросилась к больнице.
— Теперь держись, народ! Теперь гробить будут, как мух, ведь скоро всех превратят в ударников, — покачал головой Александр Иванович Цветков, когда паровоз «26-88» удалялся в депо. — Ты как думаешь? — обратился он к Серову.
— Неисчислимо, — ответил тот.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ