Алексей спит. В угловой комнате барака тихо. Только слышится глубокое дыхание помощника машиниста. Спит он без рубашки; голые мускулистые руки раскинул поверх одеяла.
У спящего детское выражение лица, и кажется странной мужественная складка поперек лба; ямочка на подбородке выглядит совсем наивно. Он спит крепко, как спят хорошо поработавшие люди.
В комнате Алексея чисто и просторно. Он не заводит себе ничего лишнего: стол, три стула, этажерка с книгами, узкий платяной шкаф и маленький висячий шкафик для посуды. Под шкафиком «шарманка», — как называют железнодорожники сундучок из листового железа, неизменный спутник в поездах. За платяным шкафом высятся длинные, изогнутые лыжи. Они смазаны и расперты. На столе — графин с водой. Веселый солнечный зайчик трепещет над печкой.
Алексей открывает глаза. Он сразу садится на кровати и, достав со стула часы, соображает:
«Два часа… Сходить в столовую… Зайти в депо… Часов в пять можно будет двинуться с Александрой на лыжах. Свободна она или нет?.. — гадает он. — В восемь на собрание».
Надевает туфли-спортсменки и открывает форточку. С улицы тянет задорным морозом. Над окном повисла блестящая, тонкая ледяная сосулька.
Алексей становится посредине комнаты, расправляет плечи и раскидывает в стороны руки.
В одних трусах идет он по коридору барака на кухню мыться.
На кухне обычный вокруг плиты букет женщин. Любовь Михайловна Цветкова, жена машиниста, круглая, розовая; ей за сорок, но вздернутый носик выглядит еще молодо. У нее открытая блузка; видны голые, в веснушках, руки, белая грудь. Она без умолку тараторит. Она — вождь женщин барака. Ее примус всегда на середине плиты; а когда топится плита, ее кастрюли на самом горячем месте. Ей уступают во всем. «Она ведь такая культурная» — говорят о ней женщины.
И Бороухина, женщина тусклая, тихая, обремененная детьми, — жена помощника машиниста, — и молоденькая вострушка Катя Шершавина, жена машиниста, и уборщица барака тетя Настя — находят, что Любовь Михайловна рассказывает, как артистка: ее можно слушать без конца.
Она, должно быть, давно начала говорить о самой злободневной теме — ударниках. Алексей слышит из коридора ее громкий голос:
— Мой Александр Иванович тоже объявил бы себя ударником… Дело не в объявлении, а в работе… Конечно, ударникам и карточки особые… выгодно. Но мой Александр Иванович любит порядок. Ехала сегодня бригада Жукова и мальчика зарезала. Разве это ударники? — обращается она к женщинам.
Входит Алексей. Катя Шершавина прихорашивается. Любовь Михайловна, чтобы замять разговор, оборачивается к Алексею и улыбается:
— И вы не боитесь простудиться, Алексей Васильевич?
— Александр Иванович уже осудил нашу первую ударную поездку? — вопросом отвечает он.
— Вовсе мой муж не осуждая сказал, — смущается Цветкова, — а только говорил: ударник должен еще зорче работать. Ведь успехи транспорта больше всего зависят от состояния паровозов! — со знанием дела ядовито замечает она.
— Вам бы доклад сделать у нас в месткоме! — смеется Алексей и начинает умываться.
— А вам не жалко зарезанного мальчика? — язвит она.
— Когда выздоровеет, я этому мальчику, — подчеркивает Алексей возраст Веньки, — покажу, где раки зимуют, чтобы не лез, куда не следует.
— Какой ужас! — вздыхает она.
Из комнаты уборщицы Насти выходит высокая, с острыми плечами, девушка в юнгштурмовке. У нее крепкие, длинные ноги, плоская мальчишеская грудь; из-под густых длинных ресниц сурово смотрят большие темные глаза. Ей нечего делать на кухне; она оглядывается и смущенно говорит матери:
— Мама, я сегодня пойду заниматься с пионерами.
Алексей перестает мыться и оборачивается:
— А, Галка, здравствуй!
— Пожалуйста, не зови меня «галкой», если не умеешь назвать остроумней. Я тебя буду звать «воробьем», хотя ты больше смахиваешь на жирного борова.
— Ха-ха-ха! — заливается Любовь Михайловна, и ее полные плечи колышутся.
— Алексей Васильевич вовсе не похож на борова, Нина! — замечает Катя Шершавина и краснеет.
Алексей выпускает изо рта струю воды и заканчивает мыться.
— Сегодня в лавке опять не было картофеля, — вздыхает Бороухина.
— Просто быть ударником таким, как Юртанен, — говорит Любовь Михайловна, когда Алексей уходит из кухни. — Ему что?! Пообедает в столовке, поджарку сготовит вечером… Ни заботы ни печали!.. А нам каково, семейным!..
— Жалование жалованию рознь! — слышит еще Алексей слова тетки Насти.
Он растирается полотенцем. Закрывает форточку и одевается. Натягивает новые суконные галифе, шерстяные чулки, гетры и желтые, на толстой подошве, ботинки; надевает чистую рубашку и легкий английский френч, купленный недавно у матроса в Мурманске. Насвистывает веселый марш, слышанный на-днях в опере в клубе, и накидывает, наконец, оленье короткое пальто. Оленья шапка с длинными болтающимися ушами дополняет его наряд.