Неизменно робея перед каждой выдвигаемой жизнью трудностью, он все-таки умел правильно учесть ее размеры. А технические его схемы, наполняясь решимостью уверенных в деле людей, хотя и получали некоторые коррективы, тем не менее помогали этим людям побеждать лестницу трудностей. Но Рудный вот и сейчас чувствовал себя неспокойно, подходя к месту собрания.
…На предварительном общепартийном и комсомольском собрании подручный Мишка горячился:
— Размежевать ремонтные бригады партийные и комсомольские от беспартийных. Наших ребят, в силу партийной дисциплины, можно прижать, а беспартийных нельзя: пошел, говорят, к чорту. Сегодня подручный Петька не подчинился бригадиру Тюрикову: не стал водопроводную трубу ставить — и все… А старик Тюря — мягкий, нажать не может.
— Ересь порешь! — перебил Вахонен. — Наоборот, хороший партиец должен быть среди беспартийных и быть примером, создавать настроение, организовывать.
— Пусть так! — согласился Мишка. — Я-то о чем говорил? О том же!
Вахонен улыбнулся.
Слово взял Николай Иванович Фокин, председатель месткома.
Как всегда, он говорил многоречиво. Об индустриализации, пятилетке, решающем годе, сплошной коллективизации, кризисе капитализма, бурном росте социалистического хозяйства и в то же время он не говорил ни единого слова по существу вопроса.
Секретарь Вахонен внимательно слушал и что-то соображал.
Фокин был неизменным председателем общих собраний; его охотно слушали, выбирали в комиссии. Николай Иванович соглашался и, отчитываясь, делал обстоятельный доклад, уснащая его самыми новейшими политическими терминами. И сегодня он говорил много о спаренной езде.
— Какие организационные меры ты предлагаешь? — спросил Вахонен.
— Тут все ясно, — необычайно авторитетным тоном сказал Фокин. — Возглавить движение масс, усилить работу по заключению соцдоговоров, поднять ударничество…
Когда Фокин кончил, слово взял Гуторович. Он был бледен. Рука, державшая бумажку, дрожала — он говорил по записям. Гуторович, видимо, не умел говорить, и потому то, что он неожиданно выпалил, получилось неестественно, как-то фальшиво и дико.
— Я обращаю внимание собрания на поведение инженера Рудного. Почему он не согласен столь долгое время с переходом на спаренную? Я считаю это вредительским актом. Да… Недавно он распорядился выпустить паровоз с незаконченным ремонтом, основываясь на том, что не было паровоза под поезд. Это, товарищи, что такое? А? Машина вернулась совершенно растрепанной. Если мы говорим о плохом состоянии бригад к паровозам, то при этом надо не упускать из виду и отношение к тяговому хозяйству старых спецов. Инженер Рудный мне, партийному инженеру, не доверяет. Что это такое? А?.. — Выпалив все это точно из пушки, Гуторович торопливо сел, стараясь держать себя непринужденно, но выражение лица выдавало его — он все еще продолжал волноваться.
— Кто выскажется по существу? — обвел глазами собрание Вахонен.
— Разве я сказал не по существу? — дернулся на своем месте Гуторович.
— Дайте-ка мне! — медленно и тяжело поднялся машинист Кузичев. (Его помощник Верюжский давно уже шептал ему о чем-то на ухо).
— Видите ли, — продолжал он, — при переходе на спаренную потребуется переоборудование депо. Я полагаю, что ни одна бригада не захочет иметь плохой паровоз; поэтому нужно будет увеличить пропускную способность канав с подъемными сооружениями, то есть больше паровозов должно пройти средний ремонт и притом в возможно короткий срок. Инженеру Рудному и Гуторовичу предложить составить план переоборудования депо и провести его в жизнь в наименьший срок.
— Рудный уже составил план и еще вчера мне говорил о трудностях, — заметил Вахонен.
— Значит, никакого вредительства нет и не было, — уже всердцах как бы заключил Кузичев. — Он подготавливал техническую сторону, мы должны были подготовить массы. Я считаю заявление Гуторовича необоснованным. Да, необоснованным и голословным. И хотя он инженер, а я машинист, но говорю, что и Гуторовичу, инженеру, следует учиться у Рудного, а не задирать нос кверху, — я, мол, пролетарский инженер, так и являюсь тем пупом земли, вокруг которого вертится советская техника. Поскольку ты, Гуторович, еще молодой инженер, — тебе надо освоить еще маленькие части производства, чтобы по-настоящему понять и все большое. Есть пословица: «Дурак берется скорее за большое дело, чем за маленькое».
Кругом засмеялись. Гуторович позеленел от злости. Он вовсе не ожидал получить такую отповедь со стороны незаметного партийца-машиниста Кузичева. А тот продолжал: