Он дождался Александра Ивановича Цветкова, чтобы спросить его мнение. Цветков шел с Серовым, оживленно беседуя о курсах.
— Как, ребята, думаете? Вы, кажется, ничего не сказали сейчас на собрании.
— Что говорить? — раздраженно бросил Цветков. — До спаренной мы действительно работали по всем правилам кодекса труда… А теперь и паровоз чисти, и учись, и ремонтируй… А отдыхать когда?
— Неизвестно! — уныло буркнул Серов.
Гуторович, возбужденный, проводил Александру до дому. Все время он горячо говорил о работе. Александре передавалось его увлечение. Она знала Гуторовича давно. Он казался ей раньше необщительным, вечно недовольным, недоверчивым к людям.
— Заходите когда-нибудь! — прощаясь, предложила она Гуторовичу.
— Боюсь Алешки! Он у вас ревнивый! — пошутил инженер.
— Если он будет ревнивцем, ему достанется от меня, — строго сказала Александра.
— Впрочем, я совсем ни у кого не бываю. Депо и свой холостяцкий угол только и знаю…
— Мы с Катей Шершавиной найдем вам невесту! — засмеялась Александра.
— Батюшки! — спохватился он. — Ребята комсомольцы звали меня помочь составить график движения паровозов. — И, попрощавшись, он отправился в депо.
График работы спаренных паровозных бригад был наспех составлен в отделе тяги. Рудный забраковал его. По просьбе Рудного Вахонен дал переделать его комсомольцам. Правильно составленный график был первейшим мероприятием к переходу на спаренную; нужно было четко составить расписание работы паровозных бригад. На ходу Гуторович вспоминал поправки, которые он хотел внести в график.
Сашка Кенсоринов, секретарь комсомола, с упреком встретил инженера:
— Целый час ждем! Обещал в десять, а пришел в одиннадцать, — указал он на часы.
— Сегодня бригада одна пришла в депо, а паровоза их нет! — сообщил один из комсомольцев инженеру. — Побегали-побегали и взяли чужую машину. Четыре бригады сбиты с толку. Давай, садись за график!
Ребята просидели за графиком до трех часов ночи. Мишка вел переписку с товарищем с Северной железной дороги.
Сейчас он читал вслух письмо, полученное от товарища:
«В дни штурма за оздоровление паровозного парка комсомол, не считаясь с выходными днями и свободным дневным временем, объявил провести за работой тридцать часов ночных».
Окончив чтение, он предложил ребятам заключить договор на соцсоревнование с деповским комсомолом на Северной.
— И все-таки сядь на место и ни слова лишнего, — остановил его Кенсоринов. — Об этом ты скажешь на собрании. Сейчас ты только мешаешь сосредоточиться.
Это было уместно сказано. Мишка в тишине мог высиживать полчаса, не больше, потом он разражался выкриком, его останавливали, и он снова садился за дело.
Гуторович оторвался от расписания и смотрел на обоих, точно впервые их видел. Мишка был румяным кругляшом с надутыми до отказа полными щеками, с маленьким вздернутым носом; у него была круглая, шарообразная грудь. Кенсоринов в спокойной, удобной позе сидел за столом; под широкой толстовкой его угадывались развитые, крепкие плечи.
Гуторович поймал себя на чувстве зависти по отношению к Кенсоринову. В себе он не находил чего-то еле осязаемого, такого, что придавало, например, Кенсоринову хозяйственно-спокойный, внушительный облик.
«В самом деле, — размышлял молодой инженер, в то же время соображая над графиком, к какому составу отнести один из паровозов, — партия объявила решительную борьбу за оздоровление работы транспорта. Обезличка не обеспечивала перевозок. Вахонен, Жуков, Юртанен, Кенсоринов — они подхватили призыв партии. Они и до этого трубили тревогу. Тревога была подхвачена. Они были нервами партии. Голова приказала. Теперь они работают во-всю. Они будут работать до тех пор в этом направлении, пока не встретится необходимость изменить метод. Они опять передадут сигнал об изменении условий. Итак, они всегда хозяева дела. Хозяева!» — остановился Гуторович и вдруг нашел место паровозу в графике.
«Выходит так, что прав был на собрании Кузичев, высмеявший его, Гуторовича, назвав его «пупом земли, около которого вертится советская техника». Да, может быть, Кузичев прав в своей иронии… Я, кажется, проморгал изменение условий, а проморгав, отстал от жизни…»
Гуторович облегченно вздохнул, когда понял свою ошибку.
— На сегодня, ребята, довольно! В восемь на смену. Надо и выспаться.
— Пойдем ко мне, — предложил Кенсоринов. — Моя квартира ближе.