На допросе слесарь Панкратов сознался:
— Ненавижу Шершавина! По злобе на него галошу в золотники сунул.
— Ты понимаешь, что мстишь не Шершавину, а всему рабочему классу? — спросили его.
— Не подумал, — смутился Панкратов. — А машинист этот нас, слесарей, ни во что ставит! — горячо высказался он. — Себя выше всех ставит. Всем только тычет: — я, я!.. Индивидуал он, даром, что ударник!
И Панкратов закрыл глаза рукой, стыдясь своего поступка.
Гуторович присутствовал при дознании. Его поразила уверенность, с какою Панкратов говорил о Шершавине. Гуторович понял, что тревога в депо, вызванная Шершавиным, не говорила в его пользу. Машинист слишком напоминал о себе, выказывая себя «индивидуалом», как определил Панкратов.
— Что теперь будет? Что будет? — всхлипывала Капитолина Сергеевна, помогая Герману Тарасовичу складывать вещи.
— Успокойтесь, Капитолина Сергеевна. Акинф Аверьянович докажет свою невиновность — и опять будет рядом с вами, — утешал защитник.
— Вы не верите этому, — безутешно плакала она. — Вы покидаете нас.
— Я давно стремился отсюда уехать. Здоровье не позволяет жить на крайнем севере, — вздохнул он.
— Герман Тарасович, расскажите толком, как это случилось? — просила она.
— Происки, происки, Капитолина Сергеевна! Людям надо выдвинуться по служебной линии. Рудный — царь и бог в районе. Паровозы — центр внимания. Он паровозами управляет. Мало этого, мало, уважаемая. Надо перед партией свою преданность показать, подлизаться. Он и перед секретарем Вахоненом на лапках ходит. Вот, значит, достопочтенного инженера Гарпинченко и оплели сетями. А ваш Акинф Аверьянович бухгалтер — у него книги. Знаете, кто-то там вредит, а настоящие служащие отвечай. Вредительство вскрыть лестно. И Вахонену и Рудному почет и уважение от общественных организаций…
— Наши страдай! — всхлипнула опять Капитолина Сергеевна.
— Не волнуйтесь, не волнуйтесь. Вредно вам волноваться, женщина вы полная, сердце слабое.
— Как не волноваться?.. Герман Тарасович, ведь Акинф Аверьянович без кофе пропадет там.
— Скоро придет… Не виновен он. Так прощайте, Капитолина Сергеевна! — собрался он.
— Прощайте! — утирая платком слезы, проводила она. — Пишите, как устроитесь на новом месте!
— Непременно! Буду счастлив сообщить! — запахнулся шубой Герман Тарасович и надвинул глубже на голову свою маленькую кепочку с пуговкой.
Герман Тарасович узнал об аресте Гарпинченко от члена РКИ, производившего обследование материальной части. Расспросил его, насколько возможно было, узнал о хищениях, подделках запросов службы тяги и депо: требовали одно, заготавливалось другое. Член РКИ говорил о неизбежности катастрофы на участке, если бы не обнаружилось это вредительство. Герман Тарасович решил как можно скорее уехать.
До вокзала он ехал на оленях. Знакомый помор повез защитника. Герман Тарасович прислушивался к шуму реки и восторженно думал о постройке в этих местах мощной гидростанции.
«Богатства кругом… Красота… Замечательную бы жизнь можно устроить… Веселую. При англичанах было…» — мечтал Герман Тарасович.
— К путине приготовились? Артелью не плохо? — спросил он помора.
— Чем плохо? Это тебе не при Куимове, — отозвался тот.
— А что?
— То! Хозяева теперь! Раньше за тридцать копеек в день на Куимова робили. Понимать надо!
Герман Тарасович был другом и приятелем рыбопромышленника Куимова и вел его бесконечные тяжбы с лопарями и поморами из-за рыбных откупов, расчетов с рыбаками и разными организациями.
Больше он не спрашивал помора ни о чем.
Проходя поперек линий, он увидел на одном из паровозов машиниста Шершавина.
— К поезду приготовились? Скоро отправляемся?
— Скоро. Вы куда собрались? — окликнул машинист.
— Проветриться. Засиделся на месте! — неопределенно ответил Герман Тарасович.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Первые три пятидневки дали три отремонтированных заново машины вместо намеченных по плану Рудного четырех. Семьдесят пять процентов выполнения плана привели в нервное возбуждение Гуторовича. Руки и ноги тряслись лихорадочной дрожью. Вахонен, присутствовавший при выпуске машин из депо, посоветовал инженеру итти домой и хорошенько выспаться.
— От радости не умирают, но эта радость далась тебе дорого. Иди и заляг на сутки.
Гуторович не мог спать. С закрытыми глазами лежал он на кровати, и перед ним в нескончаемой пляске вертелись станки, оттачивались бандажи, клепались котлы, начищалась арматура… Только к утру он успокоился и уснул.