ГЛАВА ВТОРАЯ
Сенька Новиков и Андрей Шкутов шли по путям. Обнявшись, они пели хрипло и тяжко, точно волокли вагонетку.
— Эй, Венька!.. Екимов!.. Вень!.. — остановился вдруг Андрей, заметив проезжавшего на лыжах подростка.
Запыхавшийся, веселый, дышащий паром, Венька остановился, упираясь палками в снег.
— Чего? — вызывающе отозвался он.
— Постой!.. Ты особенно не того… не чевокай!.. А ты постарайся-ка, братец, раздобыть нам… того… полфедора…
— Ну, выдумал тоже! — высокомерно уронил Венька.
— Ты, братец, потише!.. Старшего двоюродного брата должен ты ублажить, аль нет?
Венька подумал, надвинул на самый лоб шапку, потом сдвинул ее на затылок и поерзал по снегу лыжей. Видимо, он обдумывал что-то серьезное и решительное.
— Ну, чего же ты молчишь?
— А полтинник дашь? — наконец открыл он свой секрет. Андрей вынул кошелек, отсчитал деньги, прибавив полтинник Веньке. Тот, сняв лыжи, моментально скрылся.
— А мне сейчас на дежурство, — уныло сказал Шкутов.
— Ерунда! Часик поспишь — и будешь работать, как миленький. Старик Серов — хороший старик! Поймет…
— Зам… Зам-мечательный механик! Это правда, — пробормотал Шкутов… — Р-ред… редкостный ч-ч… ч-чело-век…
И он запел:
— Я вчера чокнул! — вдруг, что-то вспоминая, сказал Сенька. — И здорово! Во как!
Андрей повернул к нему лицо:
— И врешь!
— И не вру!.. Хочешь, скажу?
— Скажи!..
— А если не скажу?.. О таком, брат, нельзя трепать!.. — вдруг опомнился Сенька.
— Ты не трепись, а скажи!..
Сенька выдержал длительную паузу, звучно плюнул и снова повернулся к Андрею.
— Только тебе одному, — остановился он, глубоко вбирая воздух, — тебе одному, и никому больше… А ты молчи! Ты должен молчать, как Савур-Могила!.. Понимаешь?
Андрей, раздраженный любопытством, боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть принятое товарищем решение.
— Так вот, — проговорил тот, но круто оборвал речь, взял за плечи Андрея и потянул его ухо к себе.
Тот застыл на месте. Казалось, он не ожидал, не верил тому, что прошептал ему приятель.
— Не может быть? — наконец произнес Андрей. — Ты врешь?
— Дурак, — уронил Сенька. — Если уж на то пошло, то изволь — все по порядку.
Сенька теперь казался окончательно протрезвевшим. Но его раздражал этот пьяный, длинноносый, угрястый парень, раздражал потому, что он посмел заподозрить его в таком деле, в котором он считал себя всегда победителем. Он готов был поклясться чем угодно, наговорить правду и неправду, лишь бы удержать за собой славу удачника у девушек.
— Но как же Алешка Юртанен? — продолжал изумляться Андрюха. — Ведь он тебе не простит… — проговорил он, все еще не в состоянии подавить своего изумления.
— Алешка — теленок! — оборвал его Сенька и щелкнул портсигаром.
Они закурили.
— Алешка любит ее, Александру Николаевну, ну, а любит, так, значит, и не заподозрит чего-либо такого… Влюбленные всегда такие. Я, брат, механику любви знаю, я, брат, изучил ее до тонкости!.. — тоном прожженного донжуана убеждал Сенька.
— И все-таки ты врешь! — опять не поверил Андрей.
— Если так… хочешь, как на ладони опишу, что у нее стоит в комнате? — предложил Сенька, начинавший понимать, что он наговорил лишнее, что он напрасно стал хвастаться перед этим лохматым, грубым парнем, что тут могут произойти неприятности.
— Может быть, ты ее только провожал? — допытывался Андрей, точно стремясь вывести товарища из неприятного положения.
— Я и говорю, что провожал от Шершавиных с именин. У нее на квартире был. Эх, баба, я тебе скажу! Ну, такая! Не видал таких никогда… Э-э, да ну тебя к монаху! — махнул Сенька рукой. — Ведь ты все равно не веришь…
Он сплюнул.
— Пойдем лучше в брехаловку и там подождем Веньку. Он найдет!
В брехаловке, — так звали вагон, где помещались дежурные при депо бригады, — все были в сборе. Дежурили три машиниста и три помощника. Машинист Александр Иванович Цветков, — полный, здоровый мужчина лет сорока, — обсасывая густые рыжие усы, блаженно пил чай. На столе перед ним лежал пакетик шоколадных конфет, банка консервов, хлеб и домашнего изделья сдобные белые пирожки. Его помощник Бороухин, пожилой, в запущенной бороде с проседью, с тусклыми серыми глазами, с большим носом, изрытым оспой, грыз ржаной сухарь, запивая его кипятком. Машинист Кузичев дремал на нарах, подложив под голову полено. Его помощник Верюжский, молодой парень, сидя у печки, из палки вырезывал ножом шахматного коня. Машинист Серов, согнувшись над лавкой, починял фонарь. Был он подпоясан кушаком, в мерлушечьей огромной папахе, с окладистой бородкой и выглядел точь-в-точь как легковой извозчик, только что слезший с санок.