Николай Иванович гневно бросил:
— Все вы — бюрократы!.. И ты тоже. Никто не хочет понять сути дела… Тугодумные люди!..
— Я бюрократ? — поразился Алексей. — Кажется, за последние два месяца я дал лучшие показатели работы… Не ты ли премировал меня, как ударника?.. — спросил он.
Предместкома вскочил с места и крикнул в лицо машинисту:
— Все равно, я выведу на свежую воду и секретаря, и начальника тяги… и всех вас, прикрывающих их безобразия! Не беспокойтесь!
— Что ж, если ты прав… — с прежним спокойствием поднялся со скамейки Алексей. — Только надо точнее… Пойдем за билетами, посмеемся над игрой Пата и Паташона. Хорошо играют, — добавил он с удовольствием.
— Буржуазная картина! — процедил сквозь зубы предместкома. — И как это допускают такую пошлятину в наши клубы!..
— Об этом скажи лучше в культкомиссии клуба, — проворчал Алексей.
ГЛАВА ВТОРАЯ
До совещания, назначенного у начальника района, Гуторович и Вахонен сидели в кабинете инженера Рудного. Рудный на обычном месте за столом бегло проглядывал бумаги, лежавшие аккуратной стопкой. Вахонен поместился напротив в кожаном кресле и читал газету, а Гуторович устроился около печки, в которой с треском горели сухие дрова. Поправляя кочергой поленья, Гуторович досадовал: «И ни разу собрания не начинаются во-время! Сиди вот тут…» Три месяца борьбы за оздоровление паровозного парка он проработал без единого выходного дня, проводя почти все время в депо. Он здорово похудел: лицо пожелтело и сморщилось, как старый пергамент; спина согнулась, сквозь пиджак выпирали острые лопатки. За последнее время его начинали донимать нудные, тянущие приступы ревматизма. Он болел душой за производство, видел недостатки его, ясно представлял перспективы и не хотел уступить никому свое право на самое верное, как ему казалось, разрешение всех накопившихся на транспорте вопросов. Поэтому-то он нетерпеливо и дожидался совещания, где будут все руководящие партийные работники и весь инженерно-технический персонал района.
Рудный перестал просматривать бумаги. Его удивила тишина, наступившая в комнате; до этого слышно было, как возился около печки Гуторович и шуршал газетой Вахонен. Он вскинул голову: Гуторович дремал, а Вахонен, перестав читать, пристально глядел на него, Рудного, своими серыми, как у кошки, немигающими глазами. Секретарь улыбался, но улыбка на обветренном, позеленевшем от табака лице была натянутой, непривычной; Рудный знал Вахонена неизменно сосредоточенным, будто он взял на себя однажды трудную и вместе с тем неприятную задачу, да так и не разрешил еще ее.
— Извините, — заметив удивление Рудного, сказал Вахонен. — Спросить вас хочу… Вопрос щепетильный…
— Пожалуйста, — охотно отозвался Рудный. Он был в веселом, работоспособном настроении. Его удивило, что Вахонен не сразу задал вопрос, как обычно, прямо, без обиняков. — Спрашивайте! Отвечу, как могу.
— Вопрос действительно щепетильный, — повторил Вахонен. — Но я боюсь его задать прямо, потому что, поставленный в упор, вопрос этот может вызвать в вас неприятное чувство… Есть такие вопросы, если на них хотят получить действительно точный ответ… Нет, даже не точный, этого мало, а такой же искренний ответ, как и вопрос, заданный с самым искренним чувством… — Секретарь отложил в сторону газету и придвинулся вместе с креслом ближе к Рудному.
Он, видимо, волновался: когда Вахонен закуривал, Рудный заметил дрожание пальцев. Лицо секретаря оставалось невозмутимым, но на висках учащенно вздрагивали жилки. Рудный с интересом следил за ним. Он находил, что лицо Вахонена даже приятное. Пригляделось, что ли…
Вахонен, нахмурившись, скрывая смущение, продолжал:
— Вот видите, много я наговорил, а самого главного и не сказал… Есть щекотливые вопросы. — Он опять замолчал и начал курить, глубоко затягиваясь.
Гуторович у печки внимательно слушал. Его поразили смущение и неуверенность Вахонена.
«О чем он хочет спросить?» — подумал Рудный и сказал:
— Я, конечно, с удовольствием отвечу вам…
— Видите ли, — продолжал Вахонен, — я хочу вам задать вопрос «по-своему», но ответ услышать «по-вашему». Сидел я вот здесь с вами, читал газету, а все об одном думал: почему приходят к нам, большевикам, такие вот, как вы, какие причины толкают их к революции?.. Не перебивайте, — испугался Вахонен, заметив усмешку Рудного. — Мол, пытаю, в душу к вам залезаю. Нет, нет… — вскричал он, — Если не хотите, не отвечайте. Но выслушайте дальше и потом судите. Я твердо знаю, что вы с нами, вы отдадите все свои силы и знание строительству. Я говорю это прямо вам и готов доказать и отстоять эту правду перед кем угодно. Но, как уже сказал, по-своему я объяснил бы это… Но вся суть в том, что ответ мне хочется узнать «по-вашему», как именно вы объясняете это вашими же словами. Не так, как в анкете…