В углу Егоршин громко спорил о чем-то со слесарем Ольховым. Алексей поспешил к ним. С Ольховым было приятно провести время: старый слесарь обладал острым, насмешливым умом. На собраниях Ольхов неизменно начинал со вступления, что он-де малограмотный, мало смыслит в деле, и только после этого начинал крыть недостатки в производстве, ловко находя виновников.
В зале потушили свет. Сзади застрекотал аппарат. Через головы людей брызнул прожектор, и экран ожил.
Егоршин все время визжал и смеялся, как только на экране появлялись Пат и Паташон. Кадры без их участия он проглядывал молча, со скукой. Ольхов смеялся от души, даже слезы выступили на глазах. Но в конце пьесы он вдруг стал серьезен и, когда выходили из залы, сказал со вздохом, не обращаясь ни к кому:
— Хорошая картина! Отдохнул. Но мерзавцы же, что проповедуют! Штанишки до колен, шапочку на маковку и… ничего мне на свете не надо!.. И вот, мол, не желай у ближнего, — по-нашему, буржуя, — ни раба его, ни рабыни его, ни осла его, ни жены его, ни всякого добра его… и все придет к тебе милостью божьей… Не бунтуй, смотри ласково… Эдакое паскудство! Наши картины лучше… Только мало хороших. Запомнились вот «Броненосец Потемкин» да «Путевка в жизнь», а больше и не знаю… Хорошо бы посмотреть картину из нашей жизни, чтоб за сердце щипало: и отдохнул и уму-разуму поучился! Прощевайте, ребята! — заторопился он к выходу.
Алексей и Егоршин нос к носу встретились с Жуковым. Он был с женой. Софья Петровна, полнотелая, крепкая женщина с могучими плечами, была на полголовы выше мужа; плотный, усатый Жуков рядом с ней казался худеньким подростком.
— Каково хозяйствуешь? — важно спросил Егоршин.
— Поездить бы лучше на паровозе, — ответил Жуков. — Тогда жизнь была малина: отзвонил — и с колокольни долой! Ежели что неладно — лайся с начальством, приступай с ножом к горлу — подать рабочему то и се! Теперь ко мне сотни человек лаяться ходят.
— Не наводи панику, не заказывай дорожку рабочим в заведующие, — сказал Алексей.
— Нет, серьезно! Устаю, как никогда. Прежде на паровозе устали не знавал. Теперь с этим хозяйством… Голова трещит! После Гарпинченко беспорядок был страшный. То нет одного, то другого, ведомости спутаны, отчетность ни к чорту!.. Не раз собирался отказываться…
— Я ему сказала: как только бросишь работу — в этот же день уеду, — вставила Софья Петровна.
— Ультиматум! С женой воевать неохота да… партийный билет обязывает, — пошутил Жуков. — Служу! Пойдемте в курилку, до начала сеанса успеем.
В курилке Жуков принял лукавый вид и сообщнически наклонился к ребятам.
— В сорок четыре года, а понесла моя женка, — сказал Жуков, довольно пожевывая губами, и расправил усы. — Понесла, шут ее дери! И рада, как чорт. Вот ласкова! Говорит, теперь хоть есть за кого бороться. Старшие дети в Ленинграде учатся, им что, теперь сами за себя постоят. А маленького я, говорит, не позволю никому обидеть. Ежели, говорит, война?.. На передовую линию пойду, лишь бы маленького Жученка, — вишь, подчеркивает: моего, мол, — отстоять. У женщин решимости больше, чем у нас, — заключил Жуков. — А все-таки я ее победил, а не она меня! — воскликнул он, развеселясь.
— Как победил? — удивился Алексей.
— Молод, брат, — засмеялся Жуков. — Искони это было и будет: в каждой паре чья-нибудь сторона верх берет. Даже друзья, казалось бы, никакой придирки друг к другу не имеют, а посмотришь поглубже — который-нибудь подчиняется…
— Я еще не испытывал этого. По-моему, мужчина и женщина, сходясь жить вместе, стараются наладить между собой самые товарищеские отношения, — сказал Алексей.
— А кто во всем слушается жены? — лукаво спросил Жуков. — Кто говорит, что жена у него культурная, много знает и что он многому учится от нее? А? Кто это хвастает своей умной женкой? Кто у нее на поводу, как козленочек за капусткой, ходит? Ме-е! — и Жуков, ткнув Алексея в живот, засмеялся.
Егоршин тоже щекотал Алексея.
— Чорт вас знает! Отстаньте, — покраснел Алексей. — Ну, да, конечно, в том, чего я не знаю, я слушаюсь ее.
— Тот неумен, кто не слушается жен, а кто слушается жен, тот вовсе дурен, — вставил пословицу Егоршин. — Так говорят у нас в деревне.
— На поводку, Алешка, на поводку!.. — дразнил Жуков. — Скрутила тебя бабенка, скрутила…