Перестав смеяться, Жуков серьезно сказал:
— Алешка, слухи о твоей жене ходят…
— И ты?.. — поразился Алексей. — В третий раз сегодня слышу.
— Значит, ты знаешь?
— И как это только хочется трепать языком! — возмутился Алексей.
— Прежде говорили: муж узнает об измене жены последним, — заметил Жуков. — Но ведь мы же с тобой столько лет работали вместе… Стану я молчать, коли слышал! Дудки! Извини! Я прямо тебе и говорю, не таю.
— С Сенькой, что ли?..
— С каким Сенькой? — удивился Жуков.
— Новиковым?
— Не слыхал… Гуторовича приплетают. Говорят, как ты в поездке — так Гуторович на квартиру к тебе…
Алексей побледнел. Он ничего не имел против жизни Александры до женитьбы: она была свободна. И теперь также он не отрицал ее свободы. Но зачем же обманывать, зачем притворяться?.. Недели две тому назад Александра сказала о своей беременности… Чей же тогда ребенок? Его, Сеньки, Гуторовича?.. Стараясь улыбнуться, он ответил:
— Я верю жене. Она не будет меня обманывать. С Гуторовичем они друзья. Парень он славный, но одинокий такой… Почему бы ему и не зайти к нам?.. Даже когда меня нет…
Заметив волнение Алексея, Жуков замолчал. Егоршин с участием смотрел на Алексея, и это бесило его. Алексей еле сдерживался, чтобы не наговорить грубостей, не разругаться с друзьями. Неотступно, навязчиво сверлила в голове мысль: «Чей ребенок? Его, Сеньки, Гуторовича?.. Неужели без обмана нельзя жить?..»
Всю дорогу от станции к поселку Алексей и Егоршин шли молча. Егоршин порывался шутить, но это ему не удавалось.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Сухие дрова горели ровным пламенем, нагревая колени женщин, примостившихся у раскрытой печки. Катя Шершавина жаловалась Александре на одиночество, тоску, беспричинное беспокойство, одолевшее ею за последнее время. Александра слушала ее молча. Катя говорила:
— Вечера все более становятся белыми. Скоро вся ночь будет белой… Я боюсь. Белая ночь — это для меня ужас! Три месяца сплошного дня!.. И ночью, когда рассудок говорит, что сейчас должна быть ночь, откроешь глаза — все залито бледным светом… И кругом тишина!.. Можно с ума сойти от света. Я не знаю, как переживу лето. Даже если я буду закрывать окна, все равно я буду помнить, что за окном на долгое время кругом бело… — Ясные и скорбные глаза Кати на бледном круглом личике, обрамленном жидкими кудряшками волос, смотрели на Александру с тоскливой покорностью.
Александра, задумавшись, обвела глазами комнату Шершавиных. Ее поразила теснота: большую комнату всюду загромождали вещи; нельзя было ступить шагу, чтобы не наткнуться на что-нибудь. Большая печь-голландка стояла у входа в комнату, за ней, у стены, с горой подушек, никкелированная кровать, убранная белым покрывалом; посредине комнаты стоял массивный дубовый стол; напротив печки — гардероб; сбоку от него — высокий черный лакированный комод, и, перегораживая комнату напополам, между кроватью и обеденным столом возвышался широкий тяжелый буфет с вырезными фигурами на дверцах. В простенке между окон висел синий ковер со скачущим желтым бедуином. Развесистые, пышные оленьи рога спускались над ковром; ружье-двухстволка, рожки с порохом и черкесский кинжал, отделанный кованым серебром, крест-накрест раскинулись на ковре пониже оленьих рогов. Под ковром на полу стояла оттоманка, обтянутая бордовым вельветом. Все содержалось в безукоризненной чистоте, стоившей хозяйке больших трудов. Трудно было понять, вещи ли существуют для хозяев, или, наоборот, хозяева служат вещам, ежедневно тряся и чистя их пыльные чрева. Александре было жаль Катю.
— Все это очень мило, Катя, — сказала она, указывая на вещи. — У тебя такой завидный порядок. Ты очень много тратишь времени на уборку комнаты, у тебя по горло работы. Но ведь это все не то… В четырех стенах, вот в этом уютном гнездышке вашем, проходит твоя жизнь. Это скучно!.. Я не могла бы и неделю так жить.
Катя ничего не ответила и продолжала жаловаться о своем:
— Меня мучит бессонница. Недавно, когда мужа не было дома, я думала, умру со страху. Представь, какой ужас! Разделась, легла в кровать… И вдруг вспомнила, что забыла закрыть дверь. А что всего хуже: за дверью, казалось, кто-то шебаршится… Кто-то хотел войти. Я чувствовала, что дверь сейчас откроется… Набралась мужества, хотя сердце билось отчаянно, тихо подобралась к двери и повернула ключ. Но, представь, дверь оказалась запертой. В коридоре было тихо. Да и кто может забраться в наш дом?.. Кругом люди. Напротив вы живете, дальше Цветковы, Бороухины… Слышу — у всех спокойно, спят… Я легла. Забываться стала… Вот уже сейчас усну! И вдруг вспомнила: стояла у двери, а закрыть-то ее и забыла. А сама останавливаю себя: заперта дверь, заперта… Вскочила с места — и снова к дверям… Заперта… Легла снова. И не успела закрыть глаза, как опять в голову лезет: не заперта дверь… Ужас! — передохнула Катя… — Всю ночь я бегала к двери и находила ее закрытой, в то время как в голове безотвязно стучало: лезут, лезут, вот откроется дверь… Только к утру забылась.