Гуторович с места в карьер возбужденно выпалил новости:
— Моя должность заведующего ремонтом упраздняется! Средний ремонт будет производиться исключительно на заводе. У нас только промывка, оздоровительный ремонт и текущий. Роль начальника депо укрупняется. Прежде он был только заведующим мастерскими. Перестройка партработы, — упор на звено, — перестройка профработы, перестройка снабжения — вот задачи. И, представь, я наметил все это, хотел высказаться. Но… — улыбнулся Гуторович застенчиво, — меня предупредили. Да, знаешь, меня переводят на завод заведывать ремонтом.
— Ты рад? — спросила Александра.
— Очень, — ответил он. — А главное, теперь я уж не собьюсь. Стыдно вспомнить, как однажды на собрании машинисты высмеяли меня, назвав «пупом, вокруг которого вертится советская техника»…
— Значит, были правы Рудный и Вахонен, заставившие тебя повозиться с дооборудованием канав? — спросила Александра.
— Конечно. В этом было знамение времени. Мы ведь везде и всюду пользуемся техникой и феодальной эпохи, и развитого капитализма, и строящегося социализма. В сельском хозяйстве, например, на одних и тех же полях работают трактор и плуг, а то еще соха и катерпиллер, коса и комбайн; а у нас в транспортном хозяйстве деревянные клетки, заменяющие домкраты, и электрическая подъемка… Я хотел иметь сразу электричество — и в этом ошибся. Рудный и Вахонен через деревянные клетки подошли к электричеству… Еще новость. Новое депо будет строиться с расчетом на электровозы. Понимаешь, через пять лет Мурманка должна быть электрифицирована…
— Катя, — сказала Александра, — пойдем на кухню, приготовим герою производства кофе, — улыбнулась она Гуторовичу. — Ты будешь дожидаться меня здесь или перейдешь к нам?
Гуторович вместе с ними вышел из комнаты Шершавиных и перешел в комнату Алексея.
На кухне Алексея остановила Катя Шершавина.
— Вы со станции? — спросила она. — Не знаете, скоро придет пассажирский?
— Пришел, — ответил Алексей.
Из комнаты Цветковых вышла Любовь Михайловна. Она тоже справилась о прибытии товарного поезда, который должен был вести Александр Иванович. Алексей не знал.
— Погода такая, — вздохнула Любовь Михайловна. — Ветер, дождь… Тяжелая служба…
— Служба самая здоровая, — сказал Алексей. — На воздухе… хорошо оплачивается. О чем вздыхать?
— Опасная!.. Каждую поездку беспокоюсь о муже, — ответила Цветкова. — Да… Нынче уж очень плохо стало. Одним воздухом в поездке и дышат.
— Что так?
— Прежде я в сундучок мужа наложу колбаски, пирожков, яиц… Сытехонек едет. Тепло одетый.
— Ну, на этот счет мне с вами не договориться. Не надо клеветать, Любовь Михайловна!
— Ах, я клевещу? — презрительно поджала губы Любовь Михайловна. — Доказывать вы мастера! На словах — все у вас есть, а на деле?.. Очереди! Весь день только по очередям и крутишься… Вы что сегодня на ужин готовите, Катя? — с любопытством заглянула она в кастрюлю и шопотом спросила о чем-то, чего Алексей не расслышал. Катя утвердительно мотнула головой. Цветкова ахнула от восторга.
Алексей открыл дверь своей комнаты. Гуторович и Александра пили кофе, сидя за столом друг против друга, и оживленно о чем-то болтали. Александра смеялась, Гуторович также был возбужден; на его бледном лице играла довольная улыбка.
— Садись пить кофе, — встретила Александра весело.
Алексей задержался у дверей, снимая намокнувший, тяжелый пиджак. Ни разу в жизни он еще не чувствовал в груди сердца: оно билось спокойно, не напоминая о себе. Сейчас, помимо его воли, вся кровь бросилась в голову, сердце стучало, он задыхался от бешенства. Что им, женщинам, надо?.. Не нужен, разлюбила?.. Скажи! Но зачем же тайно, воровски?..
— Что же ты застрял? — обратилась к нему Александра. — Что с тобой?.. — вскрикнула она, заметив его искаженное от ярости лицо. Алексей криво усмехнулся.
— Хорошую картину видел в клубе… Пат и Паташон… Здравствуй, Тихон Петрович! — пожал он руку приподнявшемуся Гуторовичу.
Александра, пристально глядя на Алексея, молча подала чашку кофе. Он сел и, бренча ложкой, положил кусок сахара.
Наступило молчание. Все чувствовали себя неловко. Гуторович, смущенный, поднялся из-за стола, собираясь уходить. Александра не задерживала. Возясь с чашкой, Алексей шумно пил. В настороженной тишине это бренчание чашки вызывало раздражение. Нервы Александры не выдерживали…
По коридору послышались грузные шаги, и раздался сердитый, с хрипотой, голос Шершавина: