— Зубы-то не заговаривай, — перебил его все тот же кочегар. — Без тебя знаю, что делаю.
— Так, — понизил голос Гуторович. — Прекрасно! Значит, отказываешься от работы?
— Да, — мрачно ответил кочегар.
— Можешь итти! Но только запомни, — наказал он, — тебе скажут в другом месте: не нужен, — хотя бы ты и хотел остаться!
Оставшийся кочегар мялся с ноги на ногу перед столом Гуторовича. Это был веснущатый, круглый парень. Гуторович усадил его на стул напротив себя. Он не стал спрашивать, хочет ли он остаться на работе или нет, а начал говорить о необходимости учиться — не только чтобы знать паровоз, а и вообще разбираться в жизни по-настоящему, самому научиться быть хозяином дела, чувствовать себя самостоятельным и крепким во всех отношениях… Парень пыхтел, не глядя на Гуторовича, и, наконец, не выдержал.
— Меня приятель сбил, — вымолвил кочегар тихо. — Я бы и не подумал. Он говорит, везде сейчас много работы…
— Знаю, — ответил Гуторович. — Человек ты, я вижу, недавно из деревни. Нечего греха таить, машины боишься?
— Верно, чорт ее!.. Гудит страшно!..
— Вот! Гудит!.. Машину человек выдумал себе на пользу. Ничего таинственного и страшного нет. Видел в депо, мы машину по косточкам разбираем, чистим, чиним?.. Вот, дружище!.. Ты не бойся, а постарайся понять, как устроена машина. На курсы поступи! У нас уже много ребят из кочегаров помощниками машинистов стали. Ездят — не нарадуются… Ты давно ездишь кочегаром?..
— Три месяца.
— Много ли ты знаешь? Дров накидать в топку еще наверное не выучился? — и Гуторович вновь начал уговаривать парня.
Кочегар ушел от Гуторовича, обещав учиться.
— Россия — государство, без сомнения, уездное, — вспомня Максима Горького, заметил Гуторович начальнику депо, когда ушел кочегар.
— Что же ты первого-то прогнал? — спросил начальник.
— У меня глаз выработался. Есть такие — на увещания не идут. Пока не припрет их к стене — не сдадут в своем невежестве. Может быть, таких бы надо за шиворот тащить окультуриваться.
— Смотри! — погрозил начальник. — Как бы завтра еще не пришли с заявлениями об увольнении! Тут надо другие меры.
— Согласен! Я понял тебя, — взялся за телефонную трубку Гуторович и вызвал Вахонена.
Он рассказал секретарю парткома о заявлениях Шкутова и двух кочегаров.
— Шкутов — дурак!.. Мечется парень! Кочегаром не хочется ездить, — говорил по телефону Вахонен. — Но за спиной Шкутова?.. Понимаешь?.. Крушение ли, ликвидация ли безработицы… Все используется… Приходи с Кенсориновым. Комсомол в этом случае здорово поможет. Кампанию «Ответ Шкутову» проведем. Так, что ли?.. Фокина пригласить?.. Нет?.. Да, не стоит!.. Между ног путается! Скоро перевыборы месткома. Есть у меня на примете парень… Хорош!.. Кто?.. Деповский сторож… Глущенко!.. Зря пропадает… Однорукий? Это ничего. Красный партизан!.. Приходи через часик! Сейчас позвоню Рудному… Он на курсах машинистов… Да, да, дело серьезное… Это верно! Шкурников гнать беспощадно! Ребят хороших уговорить… Правильно!.. — и он повесил трубку.
Рудный, читавший лекции на трехмесячных курсах переподготовки машинистов, под конец остановился на теме об экономии топлива. Он самым тщательным образом обрисовал перед машинистами весь путь куска топлива, начиная от заготовки и кончая зольником паровоза. И на этом длинном пути, который проходит кусок топлива, прежде чем попасть в топку паровоза, а оттуда в виде золы — в зольник, — Рудный находил вполне точные источники потерь топлива, устранить которые было невозможно. Виновниками потерь топлива инженер называл и административную нераспорядительность, когда машина работает бесполезно и бессмысленно, и хищения, и плохую конструкцию паровозов, и неумелое отопление, и, наконец, неправильное управление паровозом.
Рудный передохнул, сел на стул и склонился перед записями блокнота. В классе были все знакомые ему лица. Горбоносый Кузичев, широколицый полный Семенов, неизменно хмурый Козлов, весельчак Жигаев, степенный пожилой Саволайнен, Юртанен, был и Цветков, слегка осунувшийся после суда, наконец, полнокровный, со смелым взглядом, Шершавин… Всех их знал теперь Рудный, проработав с ними три месяца. Он не только узнал их знания и умение работать, но знал и заботы и нужды каждого. Трудно это далось. Долго машинисты смотрели на Рудного как на начальника и человека им чужого и были тяжелы на разговор. Иногда с нехорошим чувством отходил он от группы оживленно разговаривающих и вдруг замолкавших при его появлении машинистов. Но Рудный был упорен в своих действиях. Он понял, что через приказы, через работу из кабинета он никогда не наладит хорошо работу тяги, и не отступал. Он знал, что его знания и опыт, переданные в гущу машинистов, в конечном счете побегут десятками поездов, перекликаясь гудками, тараторя колесами… Он был доволен слушателями и преподавал с радостью. Машинисты сами научили его преподавать: останавливаться на каждой детали машины до тех пор, пока вся группа не изучала ее в совершенстве. А говорить с группой он должен быть научиться просто и точно, — этим скорее подвигалось дело, — и он научился. Рудный с усмешкой подумал о первых уроках, когда Александра Николаевна останавливала его, не давая торопиться. Она была права. Он хотел как можно скорее передать свои знания, а нужно было — как можно полнее и шаг за шагом. Сейчас он не боялся за судьбу паровозов — шеренга вскормленных им машинистов была сильна. И, когда машинисты были требовательны в своих расспросах, он ценил и понимал это.