— Брехаловке почтение! — войдя, приветствовал бригады Сенька.
— Семену Николаевичу, — откликнулся Цветков и протянул Сеньке руку.
— Здорово, ребята! Ты что же это, Андрей? А? — оглядел Серов своего помощника.
— Извини, Василий Егорович… дело такое… Немножко хватанули… Что ж, никто в себе не волен… Сейчас пройдет, — замялся Андрюха.
— Иди полежи, пока работы нет, — посоветовал машинист.
Андрюха, не сказав ни слова, тотчас же полез на нары.
— Не дело все-таки, — заметил машинист Кузичев.
— В местком надо отсылать таких работничков, — повернул лицо к Андрюхе Верюжский.
— Ну, ты там потише, — отозвался Андрей, укладываясь. — Что, я пьян? — привстал он с намерением спуститься вниз и как-то проучить Верюжского.
— Ты не особенно!.. Не боюсь! Телефон — под рукой, и милиция у нас пока еще имеется.
— А ты успокойся и нечего… Лежи и дрыхни, — кинул Андрюхе Серов.
— Видно, и выпили не так уж через край? — спросил Сеньку Цветков, повидимому, желая замять возможный скандал.
— Пол-литровки на двоих, — отозвался Сенька. — Ну, Андрюха известно — какой питух!.. Не закусил, ну, его и развезло… Вот и все «пьянство».
— А тебе, Верюжский, нечего придираться. Чашка водки для эдакого парня — не велика штука… И ничего зазорного тут нет, — сказал Серов.
Верюжский махнул рукой и принялся снова вырезывать коня.
Андрюха не влез на нары. Он присел к Цветкову. Серов заправил фонарь, зажег, пригляделся и, потушив в нем свет, с удовлетворением протер паклей стекла.
— Вишь, старики работают чисто, — указал Цветков Сеньке на фонарь Серова. — Поди, у тебя на ударном паровозе копоти не оберешься?
— На нашем с Шершавиным паровозе?.. Ну, друг милый, зазнаваться не люблю, а и спускать себе цену не позволю. Ударники — это, друг, ведущее звено… Да-с! Наш паровоз работает — во, на большой палец! И невиданная штука!.. Вчера впервые на Мурманке привели поезд по расписанию — из минуты в минуту. Это, брат, не стеклышки протирать, — съязвил Сенька.
— На таком паровозе, как ваш, ударником быть так же просто, как лежать на печке, — заметил Цветков. — А вот попробуй поударничай на паровозах, которые скрипят, как телеги, и кашляют, как чахоточные! Вот где попробуй ударять…
— Найдутся и для таких паровозов, — вмешался Верюжский. — Вон у Жукова с Юртаненом была машина, что скелет. Похуже чахоточного. А объявили себя ударниками — и через две недели не узнать паровоза. И другая смена подобралась у них, и работа пошла полным ходом. Вот что значит спаренная езда!
— «Спаренная», «спаренная», все уши прожужжали, — обозлившись, заговорил Цветков. — Давно ли на обезличку переходили?.. Так же вот кричали… Тоже говорили, что лучше обезлички не придумать, у американцев, мол, перенимаем езду; у них высшая техника, у них учиться надо. А что вышло?.. То так езди, то этак… Только привык, приспособился — опять новые порядки… Одна только суета.
— Ты говоришь точно пришедший сейчас из деревни, — набросился на Цветкова Верюжский.
Он говорил страстно, чувствовалось, что слова Цветкова его обидели.
— Что получилось? — продолжал он наступать на Цветкова, все еще пившего чай с шоколадными конфетами. — Съездил разок на паровозе — и махнул на него рукой… Моя хата с краю…
Цветков усмехнулся и, достав из коробки спичку, поковырял в зубах.
— То же на то же будет! Одна бригада будет хорошо работать, а другая ваньку валять. Уж если хотят производительность паровозов поднять, так лучшего не выдумать: каждой бригаде по паровозу.
— На отруба перейти? — в упор посмотрел Верюжский на Цветкова. — Индивидуальная езда? Как при царе было? Так, что ли?.. Эх, Александр Иванович, даже стыдно за тебя! Грузооборот против довоенного времени поднялся в три раза, а количество паровозов в полтора. Что говоришь?..
Серов глухо проворчал, как бы ни к кому не обращаясь:
— Ударяй вот тут! Жалованье маленькое. Вон у Бороухина, — показал он на молчавшего все время бородатого помощника, — семь человек детей. Из сил выбьешься.