— Шкутов Андрюшка?.. — удивился Цветков. — Да ведь его сегодня за проступок наш на два года в кочегары сняли! Как же так?..
— А вот так. Взял да с паровоза и удрал! Наплевать, мол, мне на ваше понижение, — ответил Вахонен. — Ты вот как думаешь поступить? Тебя тоже сняли из машинистов?
Александр Иванович от волнения покраснел, как школьник. Его задели слова секретаря. «Эх, сколько стыда перетерпеть приходится! А все из-за чего?.. Промах допустил! Андрюха этот водки подсунул!» — думал он.
— Что скажешь, Александр Иванович? — переспросил Вахонен.
Цветкову хотелось сказать многое, но, чувствуя на себя взгляды всех присутствующих, он смутился и не находил слов от волнения. Ему вспомнились собрания, на которых чистили партийцев. Он не пропускал ни одного человека и неизменно задавал язвительные вопросы, любуясь стеснительным положением проходившего чистку. Честолюбие играло в его характере главную роль, и этим главным надо было поступиться. Он был виновен, признал свою вину и осужден. Александр Иванович хотел вновь чувствовать уверенность в своем положении. Он набрался духу и громко ответил:
— Не сдам, товарищ Вахонен! Дано мне испытание — вынесу с твердостью! — На мгновение он заколебался, покраснел еще более, голос его задрожал. — Вел жизнь я неподходячую для пролетария… да… был грех, и спекулировал… Но службу исполнял честно. Да, честно!.. За пятнадцать лет это первый случай со мной — пробки сжег!.. Стыдно, товарищи… верно!.. Кого хочешь возьми… На суде я сказал сегодня: — виновен! Виновен и наказание, положенное на меня, отбуду! — Он передохнул и продолжал уже тверже: — Метаться — не в моем характере, менять службу не стану. А что касается опасности работы на паровозе, так скажу, что все от себя зависит, как себя поставишь. И думаю, товарищи: начали мы сами жизнь свою создавать — спускать не надо. А я еще думаю о себе так: отбуду наказание — и в партию заявление подам. Как она скажет, не знаю. Ответ же я дал.
— Браво! — крикнул Шершавин. — Ты, брат, агитатором скоро будешь!
— Может, и буду, — рассердился Цветков на грубое восклицание Шершавина. — Был у меня приятель Серов, тот с вредителями спутался; я на производстве нарвался на беду. Почему это?.. Потому что партию плохо слушались. Подсмеивались много… Вот, Дмитрий Сергеевич! Смотри, как бы и тебе не пришлось очутиться на моем положении — попыхтеть, как сегодня, — ответил он Шершавину.
Вахонен и Рудный улыбались, слушая руготню машинистов. Это был разговор по душам. Они вспомнили свой недавний разговор по душам и знали ему цену.
Домой Алексей шел вместе с Шершавиным и Цветковым. Погода начинала изменяться. Полоса дождей прошла. В воздухе было тепло. От реки поднимался туман; он полз к вершинам гор и исчезал среди белых снеговых вершин. Несмотря на поздний час вечера, было светло. Хорошо были видны разбросанные по всему полуострову постройки, все в окружении лесов и материалов. Ночные сторожа тяжелыми неповоротливыми фигурами появлялись на фоне построек. Между строениями кой-где виднелась темная гладь залива; трепетное мерцание ряби было наполнено блестками лунного света. Алексей слушал машинистов, продолжавших спорить, и думал о том, что каждый из них не прав, и ему казалось странным, что двое взрослых и умных людей не замечают этого. Шершавин с гордостью заявлял о своем умении работать и не признавал за людей тех, которые не могли с ним равняться знаниями; Александр Иванович, настроенный непротивленчески, совершенно умалял свой опыт.
— Нынче все учатся… Результаты — пшик!.. Крушения делать учатся, — произнес Шершавин запальчиво.
Алексей больше не мог оставаться безучастным; Шершавин пересаливал, расценивая себя слишком высоко. Правда, он был лучшим машинистом, не раз премированным, но вел себя вызывающе и в депо и в частных встречах.
— Никто не оспаривает твоих знаний, Дмитрий, — заметил Алексей спокойно. — Ты больше знаешь, другой — меньше… Никто не уравнивает тебя с теми, кто не равен тебе. Ты водишь пассажирские поезда, другой и для товарных не годится — на маневрах околачивается. Но ты глубоко ошибаешься в своем самомнении, не додумываешь до конца. Почему ты думаешь, что тот, который сейчас меньше твоего понимает толк в паровозах, через пару лет не догонит тебя?..
— И перегонит?.. — перебил Шершавин язвительно. — Противно слушать! О чем бы ни говорили, без са-мо-го но-овейшего, — протянул он, — термина не обойдутся! Слов, что ли, в русском языке не стало?