Саволайнен собрался итти домой, когда Алексей позвал его на собрание. Но машинист устал, проведя в поездке десять часов.
— Зачем итти? — сказал Саволайнен. — Все равно местком мало заботится о нас. Фокин безустанно твердит, что профсоюзы должны повернуться лицом к производству. Видно, не до рабочих им теперь. Незачем и на собрание итти.
— Ты сталкивался с Фокиным по какому-нибудь делу? — спросил Алексей, пораженный словами Саволайнена. Он знал машиниста как человека, отзывчивого ко всему, что касалось работы и личных дел.
— Стоит ли говорить, раз не рабочие, а производство на первом плане? — нехотя ответил Саволайнен.
— Скажи, в чем дело? Это ошибка Фокина, если он забывает о рабочем, — повторил Алексей.
— Да дело простое, — пояснил Саволайнен. — Я переехал на новую квартиру… Машинист Жигаев уступил мне при увольнении. Квартира мне очень понравилась: три комнаты, кухня… чулан, сарай… все в порядке. Но квартира не выкуплена еще у жилтоварищества… Жигаев задолжал. Надо внести пятьсот рублей… Месяца в два я заплатил бы без особенной затяжки… Конечно, у меня была неплохая квартира и своя. Но та мне очень понравилась: как раз по семейству. Я решил взять на себя долг Жигаева, лишь бы он мне передал квартиру. Платить надо сейчас же, иначе жилтоварищество передаст помещение другому. У меня двести рублей есть. Пришел я в местком к Фокину и говорю: «или дай мне триста рублей из кассы взаимопомощи, или выхлопочи у жилтоварищества отсрочку платежа». И что бы ты думал? Фокин закатил мне лекцию, что сейчас все мы должны-де напрячь все силы на производстве, не думать о личных интересах и мириться с временными неудобствами…
Алексей вспомнил о недавней беседе в садике. Излишнее усердие Фокина, его выкрики о непорядках в депо и о зажиме Вахоненом показались подозрительными.
Саволайнен закончил рассказ:
— Плюнул я и пошел домой. Теперь думаю пальто зимнее продать — рублей четыреста дадут… знаешь, меховое? Так-то будет спокойней. Дело идет к лету — пальто не надобно. Цыган в марте шубу продает, — пошутил Саволайнен.
— Ни в каком случае! — запротестовал Алексей. — Сейчас же идем к секретарю Вахонену.
— Не пойду. Беспартийный я… Неудобно.
— Чего неудобно! Иной беспартийный партийного стоит. Ты же машинист, каких мало. Не надо излишне скромничать. Брось умалять себя! — говорил Алексей. Он возмутился поступком Фокина и чувствовал, что успокоится лишь тогда, когда уладит дело Саволайнена. Он никак не ожидал, что его товарищ по паровозу так не настойчив в делах, которые мало касались непосредственно машины. Случай с Пухкало показал, что Саволайнен и на паровозе принимал на себя работу, если видел, что другой не справляется с нею. — Таких преданных производству людей и не ценить? Плохо же знает Николай Иванович своих членов профсоюза! В лепешку разбиться, а таких, как Саволайнен, надо удовлетворять всем возможным, — негодовал Алексей на бюрократическое отношение месткома. — И он еще нас всех ругает бюрократами! Путаник!
— Ладно, — решил Алексей. — Не хочешь к секретарю — не надо. Только идем на перевыборное собрание… Завтра же получишь деньги.
— Теперь и вовсе не пойду. Выходит, из-за денег — на собрание? — замялся Саволайнен.
— Пойдем! — вмешался Пухкало, молча слушавший разговор машинистов. — Нет в месткоме денег. Я знаю.
— Что ты говоришь? Может ли это быть? — удивился Алексей.
Он взглянул на помощника: не шутит ли? Пухкало — еще не умывшийся после работы, измазанный, неповоротливый и здоровенный парень с большой вихрастой головой — улыбался, вращая белками глаз, ярко выделявшимися на его черном от мазута лице.
— Нет денег… Я знаю! — повторил Пухкало и смутился. Видимо, слова эти вырвались у него неожиданно для него самого.