Стали задавать вопросы. Фокин, утомленный речью, отвечал негромко, вяловато. На лице его было написано заслуженное спокойствие.
Алексей также задал вопрос.
— Почему машинисту Саволайнену не дал ссуды в триста рублей, которые были нужны для уплаты за квартиру?
— Не было денег, — со скучающим видом ответил Фокин.
— Можно было добиться отсрочки платежа в жилстроительстве, — настаивал Алексей.
— Я не могу хлопотать за каждого человека. У меня в месткоме триста человек… Пусть Саволайнен напишет, что ему надо, я подпишу.
— Есть еще вопросы? — крикнул председатель собрания.
Вопросов было много. На все Фокин находил ответ.
В прениях много говорили о непорядках в депо и о профсоюзной работе; Фокин попрежнему оставался спокоен. Он великолепно знал из опыта, что о непорядках говорится только для того, чтобы обратить на них внимание. «Надо только соглашаться с недостатками работы, и дело пойдет как по маслу» — думал Николай Иванович.
Наконец выступил Вахонен. Он живо и ясно объяснил слушателям то, что так туманно и долго, путаясь и мешаясь, старался втолковать собранию Фокин. И по мере того, как говорил Вахонен, все понимали, что значит слова: «местком должен повернуться лицом к производству». Собрание поняло, что еще мало говорить: «поднимайте производительность», что надо еще уметь ее поднять, что не надо разбрасываться в работе, хвататься за все, а надо уметь выбирать в работе самое главное… Надо больше обращать внимания на мелочи рабочего быта, эти мелочи сейчас — не мелочи, а решающие вопросы…
Фокин ерзал на стуле. В выступлении Вахонена он видел наступление на его манеру кидаться везде и всюду, все протоколировать и на все давать ответ, недоделывая ни одной работы до конца. Он заикнулся было о зажиме со стороны секретаря. На некоторых это подействовало. Казначей Семипалов обещал жестоко расправиться с секретарем.
Когда Вахонен сел на место, Фокин процедил сквозь зубы:
— Слова, слова… На практике в книжку не заглянешь… В книжке не написано о нашем депо…
— Послушаем твои слова, — улыбнулся Вахонен.
Слово взял Семипалов.
Вынув из кармана небольшой белый, с синими ободками, платок и растирая губы, он медленно заговорил, поминутно поглаживая свой чисто выбритый подбородок, словно у него была большая окладистая борода.
— Из всего сказанного надо уяснить… товарищи, несомненно… За последний месяц в действиях нашего секретаря… не в обиду будь сказано… проявляется загиб… Да-с, загиб… И мы всем коллективом должны указать… выправить… линию нашей партии… генеральную соблюсти…
Плечистый, ровный в движениях, Семипалов красовался над собранием. Плотно сидевший на нем ватный пиджак с синими кантами, форменная, с мягкими боками, фуражка с блестящим значком «топор и якорь», чистое, с крупными чертами, лицо — все в нем располагало к доверию и непоколебимой уверенности, что этот человек не сдаст, что он твердо и решительно двигается вперед и путь свой видит на многие десятки километров. Сидевший за столом Вахонен выглядел против него мальчишкой.
Голос Семипалова из мягкого и ласкающего начал переходить в жесткий и злой. Он опять вынул из кармана платок, снова вытер губы и громко сморкнулся, издав оглушительный треск. Продолжал он речь все так же негромко, размеренно, с передышками, важно поглаживая свой чистый подбородок.
— Благоразумие… деловитость, товарищи, но не делячество. — И Семипалов мягко опустился на стул, расправил плечи, вздохнул и медленно обвел глазами собрание.
— Я тоже думаю сказать пару слов, — тихо и с волнением проговорил Саволайнен. Алексей попросил за него слова у председателя.
— Не умею говорить, товарищи, — начал Саволайнен. — Кажется, впервые я и выступаю за все время революции… Должно, впервые… Видите ли… я работаю на паровозе двадцать лет, с постройки Мурманки… Да, кочегаром поступил… И вот работаю. Я думал — и все. Так и надо… Другие занимаются конторским делом или другим каким. Все на своих местах. И вот сегодня я понял, что так нельзя. Секретарь Вахонен хорошо сказал… Надо быть хозяевами дела… Это значит не только делать свою работу: надо быть организаторами, не спускать ничего…
Он рассказал о своем деле, об отказе Фокина заняться им, но деликатно обошел себя, сказав, что он-то вывернется из затруднения, тогда как другой на его месте может наделать глупостей. Он говорил о том, что в депо много опытных и старых производственников-передовиков и что надо этому авангарду рабочего класса взять на себя воспитание отсталых, не хаять, не ругать и не дразнить, а руководить ими, воспитывать их политически, хозяйственно, организационно.