За последнее время, — потому ли, что в клубе шли гастроли оперы, или потому, что влюбился, — он неудержимо порывался петь.
Ему и самому было смешно, когда хохотали над его пением машинист и кочегар. А он, стоя перед цилиндровыми масленками, весь засаленный, неуклюжий, в ватном пальто и в широких холщевых голицах, наполняя светлые чашечки масленок черным, жирным маслом, выводил, подражая оперному тенору, «Расскажите вы ей, цветы мои…»
— Юртанен, ты сегодня сожжешь предохранительные пробки, — предупредил машинист. — Смазал, что ли? — и, высунувшись из окна, вглядываясь в сигнальные знаки пути, он открыл регулятор на большую скорость; приближался подъем.
Алексей едва успел завернуть краники масленок.
— Рожу спалило бы, вот и улыбнулись бы девочки, — выкладывая на тендере дрова, заметил кочегар Егоршин.
Но Алексей ничего не ответил — говорить не хотелось. Высунувшись в окно и осмотрев в сотый раз ярко-красный на фоне блистающего снега состав, казавшийся с тяжелого паровоза хрупким и легким, он глядел на убегающие лапчатые сосны и плывущие на горизонте горы, окаймленные лесом.
Из-за Хибин выглянуло солнце. Вчерашняя мятель улеглась. Глубокие снега сверкали белизной.
Алексей выглядывал из окна и снова порывался петь. Но надо было работать — следить за паровозом, этим великаном, имеющим слабые чувствительные части.
Знает Алексей, что у каждого паровоза свое неповторимое лицо, как нет и людей, одинаковых до чрезвычайности. И если уживутся, полюбят друг друга паровоз и человек, то идет работа гладко и уверенно — точно и паровоз понимает бригаду и старается не ударить лицом в грязь и в требовательной дружбе хочет от людей заботливости и упорства.
Много паровозов знал Алексей. Знал и стройные, высоконогие серии «С» и сильные, тяжелые «Э», и упрямые «Щ», и трудолюбивые, низенькие «О».
У каждого паровоза, как и у людей, своя боль и как бы свои думы. Не пойми эту боль, не устрани ее, не проникни в нее во-время, не приласкай живительным маслом нежнейшие места стального чудовища, не прочисти живот паровоза — котел, дай в инжекторы грязную воду, не освежи очисткой дыхание его — дымогарные трубы, — забьется в судорогах паровоз и жестоко отплатит он человеку.
Надо знать паровоз до последнего винтика, и тогда в темные, осенние ночи, сквозь дождь и мглу можно уверенно нестись по мокрым, скользящим рельсам, а в зимние жестокие ураганы не затеряешься маленькой черной точкой в свирепых ледяных снегах.
Последняя станция. Поезд, громыхая, останавливается. Паровоз отцепляют, и бригада ведет его в депо, в поселок.
Паровоз зарывается в белые сугробы снега и через десять минут вылетает на просторный берег залива, уходящий извилистой лентой к Белому морю. На берегу залива поселок. Депо, контора, жилые строения, бараки и невдалеке поморское село, тесное, с избами, прилепившимися на склонах, с маленькой деревянной церковкой. Если в горах, в белой пустыне, царит тишина, то здесь, в поселке, — несмолкаемый шум. За поселком из горного озера Имандра с вершин Хибин мчится в брызгах и пене шумная, не застывающая и в лютые морозы река. Поселок стоит на полуострове: с одной стороны — залив, с другой — река. За рекой — горы. Кажется, что они совсем близко: стоит лишь перейти реку — и будешь у подножия, но до них — километров десять. Среди них, проросшая редким сосновым лесом, высится ближняя — Крестовая. На ней в девятнадцатом году отсиживались партизаны, отражая англичан, американцев, итальянцев, чехов и сербов, занявших тогда Мурманскую дорогу. У станции, в километре от поселка, — братское кладбище. Деревянный пирамидальный памятник возвышается над маленькими столбиками и крестами. На памятнике надпись: «Здесь похоронены красноармейцы и партизаны, погибшие в борьбе за освобождение Севера от интервенции. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» На согнувшихся крестиках и столбиках кое-где имеются имена героев. А в лесу летом еще можно найти обоймы патронов, неразорвавшийся снаряд и множество раскупоренных, заржавевших консервных банок, лошадиные копыта, черепа и подковы.
Кочегар Егоршин смеется над Алексеем, вспоминая его хриплое пение дорогой.
— И как ты не устаешь за поездку? — удивляется он.
— Я физкультурник, — отвечает Алексей, поворачиваясь к кочегару.
— Я устаю, — сознается Егоршин. — И притом я всегда голоден здесь, на Севере. Дома, в Псковской губернии, я привык есть картофель, а здесь его не найдешь ни за какую цену. Мало мяса. Все — рыба и рыба. Нет, я здесь не могу жить, я буду просить о переводе.