— Тогда что? — отец прокашлялся, а затем перебил меня. — Тогда тебе будет снова некуда расти, и ты останешься на гладкой поверхности.
— Но…
— Мирэль, — отец тяжело вздыхает и смотрит мне прямо в глаза. В его потухших зрачках зарождается робкий свет… беспокойства? — Ты должна понимать: я и мама не бессмертны. А Аэрис не сможет защищать тебя вечно. Когда-то и у него появится своя семья, и ты останешься совсем одна в этом мире.
Отец откидывается на спинку стула и начинает безостановочно кашлять, словно эта фраза отняла у него последние силы. Воздух пропитывается запахом еды и маминых лекарств.
Мама вскочила со стула и встала подле отца. Словно её целью было не помочь ему, а стать его голосом, пока он сам не может говорить.
— Доченька, прошу, выслушай нас, — голос мамы не был таким же твёрдым, как у отца, потому я не была уверена, что поверю ей. — Может быть, тебе сменить род деятельности?
— В смысле? — я недоуменно смотрю на маму. Я столько лет занималась историей, она предлагает на биологию перейти?
Да кого я обманываю. Я примерно предполагаю, что она хочет мне предложить. Просто до конца не хочу верить в то, что это сорвётся с её губ.
— Думаю, ты уже достаточно взрослая, для того чтобы найти тебе мужа.
Стул с грохотом падает на пол от того, что я быстро с него вскакиваю.
— Мама! Вы сейчас серьёзно?! — Мои плечи дрожат, а сердце выплясывает румбу, готовое выскочить и поколотить родителей за такое предложение.
Мама выставляет руки перед собой, словно обороняется от моего обозлённого сердца.
— Мирэль, не подумай ничего плохого. Мы знаем, что ты очень старалась, очень преуспела в истории, но…
— Так если вы знаете, зачем вы предлагаете мне подобное?!
К глазам подступают злые слёзы. Я столько сил и времени потратила на то, чтобы доказать, что я даже без дара не бесполезна. Что я ещё могу принести славу нашей семье. И я принесла! Магистр историко-магических наук в девятнадцать лет — где вы такое ещё видели?! Я вгрызалась в историю как в надежду найти в себе хоть капельку того, чем вы обладаете с лёгкостью. И когда я лишь немного притормозила, разбираясь в чём-то новом для меня, вы говорите, что я должна всё бросить. Ради брака с вашим политическим партнёром?
— Ладно, ладно, хорошо, — из моих ноздрей идёт пар. — Допустим, я согласна на ваше предложение. И кто он?
— Сын Эфирии, Эрин, — мама всё ещё не убирает руки, держа щит.
— Серьёзно?! Он же с заседаний и политических дебатов не вылезает! От чего я должна родить ему детей? От конституции?!
Мать скрещивает руки на груди и с вызовом смотрит на меня.
— Как раз ровня тебе, юная леди. Ты тоже из учебников не вылезаешь. Может быть, если бы ты общалась со своими сверстниками и нашла кого-то, кто тебе по душе, мы бы выдали тебя за него. Но ты не оставила нам выбора.
Слова просвистели пулями мимо моих ушей.
— Да я вгрызалась в учёбу, чтобы не быть вам обузой! Чтобы вы видели, что я тоже всё делаю для семьи! Что я не бесполезна!
— Мирэль, ты…
— И да, я не бесполезна! Я не пустышка, как вы думаете! Я нашла идею для диссертации! Вы даже не понимаете, чего вы…
*Бах! Бах! Ба-ба-бах!*
Грохот заставляет меня замолчать, и мы с мамой обращаем внимание на Аэриса. Его тарелка и бокал разбились о мраморный пол, а ужин растёкся по нему, превратившись в кашу.
Локоть брата завис в том месте, где раньше была тарелка.
— Ой, простите, — Аэрис с самым невинным выражением лица смотрит на упавший ужин. — Что-то совсем всё из рук валится в последнее время. Я, наверное, поужинаю в комнате.
Аэрис бросает последний короткий взгляд на меня и, аккуратно ступая пятками по мрамору, уходит из столовой.
— Мирэль, мы не обесцениваем твоих заслуг, — мама обеспокоенно смотрит на меня. — Мы никогда не думали, что ты пустышка или что-то подобное. Просто тебе в этом мире, полном магии, будет куда сложнее, чем нам или твоему брату. Мы лишь хотим сберечь тебя.
— Я понимаю. Но вы даже не даёте мне шанса набить шишки самой. — Я опускаю голову. Слёзы текут с моих щёк и разбиваются о мрамор. — Вы словно не верите, что я могу сделать что-то сама.
— Хорошо, — с шипением растягивает отец. — Раз уж ты так уверена в своей диссертации и дальнейшем пути, дадим тебе два месяца.
— Что?
Отец поднимает палец вверх, призывая меня замолчать. Этот жест стоит ему невероятных усилий. Рука подкашивается и падает на подлокотник стула.
— Два. Месяца. — Он прокашливается и продолжает: — Если за это время ты докажешь нам, что в твоей диссертации есть что-то инновационное, что действительно заставит нас всех пересмотреть свои взгляды на историю, тогда ты можешь продолжать свою деятельность.