— Да вы что — всерьез? — вдруг ненадолго протрезвел Михаил Павлович. — Так это уже было с кукурузой! Возле Горячих Ключей собирались развести плантацию, да вовремя спохватились.
— Вот ты тут живешь, при начальстве трешься, неужто они тебя, как чукчу, не спрашивают, что надо делать? — допытывался Оле у Михаила Павловича.
— У начальства на это свои соображения, — вздохнул Михаил Павлович. — Проводить в жизнь общую установку.
— Почему такие, как Компотов, смотрят на нас как на неразумных детей? — Оле чувствовал, как в нем растут и обида, и гнев, как совесть грызет его за то, что он пил. — Да что там: детей у нас отбирают, не доверяют даже вырастить их!
— Не обобщай! — строго прикрикнул Михаил Павлович. — Не драматизируй положение… Конечно, есть отдельные недостатки, но общее направление верное — двигаться вперед… Давайте выпьем за это!
Зазвонил телефон. Михаил Павлович тяжело встал из-за стола, взял трубку и обрадованно воскликнул:
— Семен Иванович! Сеня! Давай двигай к нам! Тут у меня собрались друзья, земляки! В магазин не забудь по дороге заскочить!
Оле вдруг вспомнил, что надо написать Наде письмо.
— Завтра напишешь! — махнул рукой Михаил Павлович. — Лучше сбегай в магазин. Ты у нас один легальный: у тебя отпуск…
Вернувшись из магазина и почувствовав, что голова несколько прояснилась на холодном туманном воздухе, Оле, несмотря на увещевания и просьбы, сел за письменный стол Михаила Павловича, отодвинул в сторону машинку и принялся за письмо.
Едва он начал, как в прихожей раздался звонок. Семен Иванович оказался старым знакомым Оле — сотрудником музея. Он вежливо поздоровался со всеми и занял место Оле за кухонным столом.
Оле сидел в кабинете и пытался сосредоточиться. На память пришли вычитанные где-то слова о муках творчества.
«Дорогая Надя!
Билета в Москву у меня еще нет. Каждый день хожу в агентство Аэрофлота, и очередь хоть и медленно, но движется вперед. Смотрю на цветы, которые здесь продаются за большие деньги, и вспоминаю Курупку, тундру и стойбище. Да и наше село очень часто вспоминаю. Как хорошо рано утром выйти из домика и спуститься к морю! Тишина, только птички проснулись, да вместе с птицами ты… Хорошо. Сядешь у вельбота на холодную гальку, смотришь на море, на птичьи стаи, на далекого моржа, плывущего мимо с детенышем, на нерпу или лахтака — и на душе у тебя хорошо-хорошо… Такого здесь нет, хотя Магадан, как я уже тебе писал, неплохой город. Туман такой же, как у нас, плотный и сырой, так что им можно умываться…»
— Иди к нам, — позвал хозяин, — а то расписался как писатель!
— Нет, я должен закончить, — упрямо повторил Оле, чувствуя, что если он снова сядет за стол, то и завтра вряд ли сможет дописать письмо. И вообще, стоило ему вспомнить Надю, подумать о ней, как начинали мучить угрызения совести, и единственное спасение от них было в том, чтобы побыстрее перестать думать… А чтобы перестать думать, надо написать письмо, опустить в почтовый ящик и на некоторое время обрести спокойствие.
«…Если встать посреди тумана, то покажется, что ты не в городе, а где-нибудь на мысе Еппын или в вельботе на море, сидишь на носу и смотришь на воду и льдины, высматриваешь моржа или нерпу. Вот я уехал в отпуск, а думаю все о том, что не добыл в этом году лахтака. А лахтака я обещал Кутаю в тундру — там у них туго с материалом на подошвы. В резиновых сапогах особенно не набегаешься в тундре: ноги от них преют и болят…»
Оле перечитал и подумал: а стоит ли маленькой девочке писать про подошвы? Но зачеркивать не стал и написал дальше:
«…Письма мои из Магадана станут короче, так ты не обижайся и не волнуйся: все, что было интересного, обо всем этом я уже написал. Теперь я надеюсь улететь в Москву, а уж оттуда, обещаю тебе, дорогая моя доченька, буду посылать тебе толстые письма. Живи хорошо, слушайся учителей. Крепко тебя обнимаю, твой папа Николай Оле».
Оле красиво расписался, заклеил конверт и вдруг вспомнил:
— Товарищи! — сказал он, войдя в кухню. — У нас же назначено свидание!
— Никаких женщин! — решительно возразил Семен Иванович.
— Так нельзя, — укоризненно сказал Тутын. — Женщина — украшение жизни!
— Смотря какая женщина, — угрюмо заметил Семен Иванович, по всей видимости претерпевший от них какие-то неприятности.
— Мы обещали — значит, надо их встретить, — сказал Тутын и рассказал Михаилу Павловичу о назначенном на вечер свидании в ресторане «Магадан».