— Так что же пишет про Москву твой папа?
В голосе Катушкина было редкое для него благодушие, но его любопытство почему-то не понравилось Наде, и она ответила коротко:
— Пишет, что Москва — столица нашей Родины. Оплот мира и демократии во всем мире!
— Надо же! — как бы с удивлением покачал головой Катушкин. — Оплот, значит, мира и демократии… Ну-ну…
Катушкин побрел вниз, к бане, а Наденька смотрела ему вслед; что-то было неприятное, холодное и скользкое в его голосе, в его замечаниях по поводу письма отца.
Но по-прежнему ярко светило солнце, журчал ручей, разделявший селение на две части. Возле магазина толпились люди в ожидании товаров. С окрестных гор тянуло теплом нагретой земли, и это тепло понемногу вытесняло холодное дыхание ледяного поля. Ветер переменился, подул от берега, от тундровых долин, озер и ручьев, от оленьих пастбищ и кормовых угодий многочисленных птичьих стай. Все это быстро развеяло облачко тревоги в Надином сердце, и она вприпрыжку побежала через деревянный мостик к интернату. Время подходило к обеду.
Пустое здание интерната в летнюю пору казалось огромным, и от пустоты этой в нем было гулко и голоса слышались еще издали.
Две поварихи сидели на кухне и о чем-то судачили. Едоков нынче было немного, и работы, соответственно, мало. Поэтому времени для разговоров у них было довольно.
— Надя, иди мой руки! — скомандовала тетя Поля, жена охотника Ваампо.
Наденька вообще любила мыться. Она долго мылила руки, терла каждый пальчик и внимательно разглядывала ногти. На недавнем медицинском осмотре новая докторша, приехавшая из бухты Провидения, заметила:
— У тебя очень красивые ногти, Надя, береги их.
Она теперь часто разглядывала свои пальцы, и в особенности ногти, стараясь найти в них ту красоту, которую заметила молоденькая докторша. Пальцы как пальцы, тонкие, розовые от холодной воды, ноготки, подстриженные коротко и просвечивающие насквозь. Правда, своей формой они напоминали ноготки нерпы.
В интернате кормили вкусно и обильно. Совхоз не жалел для детей ни мяса, ни других продуктов и к утвержденному государственному пайку выдавал кое-что дополнительно. Правда, Наденька об этом не догадывалась, считая главным блюдом обеда компот.
И на этот раз большая кастрюля с черпаком стояла на отдельном столике, и Надя торопилась прожевать котлету, чтобы взяться за компот.
Наливая себе третий стакан, Наденька поймала взгляд тети Поли. Она сочувственно и даже жалостливо смотрела на нее из кухни.
— Можно, тетя Поля? — на всякий случай спросила Наденька.
— Можно, конечно, можно, — торопливо ответила тетя Поля. — Пей компот, девочка, пей.
Вообще-то она больше двух стаканов не разрешала пить. А сегодня будто ее подменили. Обычно мрачноватая, она теперь вся светилась сочувствием и добротой.
Когда Наденька допила третий стакан и покосилась на кастрюлю, тетя Поля вдруг сказала:
— Если хочешь — бери. Бери еще!
Четвертый стакан едва влез. Наденька медленно пошла к себе в спальню: по режиму после обеда полагался тихий час.
К вечеру потемнело небо, ветер снова переменился. Но ледовое поле отошло, миновало мыс Беринга и удалилось от берегов Еппына. Знающее люди сказали, что оно больше не вернется и льда у берега не будет до самой поздней осени.
Возвращались охотничьи вельботы.
Первым пришел Кайкай. Четыре моржа были привязаны к его суденышку, по два с каждой стороны. Надя стояла на берегу и терпеливо вместе со всеми ждала, когда наконец причалит вельбот. Мотор ревел надрывно, и расстояние между берегом и судном сокращалось медленно. Свободные от службы люди спускались на берег, к морю, чтобы полюбоваться простором, удаляющимся ледовым полем, птичьими стаями, подышать морским свежим воздухом, напоенным запахом водорослей и соленого холодного льда.
В сторону Анадыря пролетел рейсовый самолет ЯК-40, оставив в небе светлый шнурок следа. Он медленно растворялся, обрываясь сразу в нескольких местах.
На таком самолете улетел отец в отпуск.
Наденька вспомнила это и с нежностью подумала о нем. Вспомнился стенд «Лучшие люди нашего села» возле конторы. Вспомнилось пустое место рядом со снимком тети Сони. Хорошо бы на этом месте когда-нибудь увидеть отцовский портрет. Разве он не лучший человек в селе? Если бы все знали, какой он умный, добрый, ласковый! Кто-кто, а он — лучший! Лучше, чем дядя Арон. Может быть, даже лучше, чем мама. Он не такой скучный и нудный, как они. Конечно, он не совсем правильный, иногда говорит такое, о чем в газете не напишут… Но разве лучше говорить уже сказанное, как это делают мама Зина и дядя Арон? Особенно когда они выходят на трибуну сельского клуба. Все верно, все правильно, но уже сказано кем-то, передано по радио и напечатано в газете. Это все равно, что жевать чужую жвачку… И противно и глупо. От этой мысли Наденьке стало не по себе.