Отбой был полчаса назад. Надя иной раз ночевала у мамы Зины, поэтому Мария Степановна не беспокоилась, когда ее не было вечером.
— Тогда я пойду, — с готовностью сказала Надя, дожевывая пышку.
Она попрощалась со всеми и вышла из дома.
Дом, в котором жили дядя Арон и мама Зина, построили всего год назад. Он был двухэтажный, с паровым отоплением, со всеми удобствами. Воду привозили на большой машине и наливали в бочки, установленные в тамбуре. Мама Зина и Арон занимали три просторные комнаты. Все у них было как в городской квартире. Кухня сверкала, облицованная кафельными плитками. Была ванная комната, но пока ею пользовались как кладовой: в селе еще не было водопровода и канализации.
Надя спустилась с высокого крыльца. Она поняла, что разговор будет или о ней, или же об отце.
Ей стало немного грустно. Она нащупала в кармане письмо, достала его, поглядела на конверт, на силуэт сверхзвукового самолета, похожего на хищную птицу, и подумала, какой долгий путь проделало письмо, прежде чем пришло в Еппын.
Она представила себе, как отец писал это письмо, склонив слегка набок голову. Он так всегда писал, а когда забывался, высовывал кончик языка. Вот написал отец письмо, мысленно видя перед собой Надю, потом вышел на улицу, чтобы опустить его в почтовый ящик. Может быть, этот ящик был на другой стороне улицы, и папе пришлось пересекать поток автомашин. Он, как пишет, сначала посмотрел налево, а дойдя до середины улицы, посмотрел направо. Наверное, не сразу опустил письмо в ящик. Сначала еще раз перечитал адрес, подержал в руке письмо и только после этого сунул его в щель. Потом письмо забрали из ящика и повезли в аэропорт. Полетело письмо далеко-далеко от Москвы, на Чукотку. Полетело высоко над горами, реками и озерами, пока не опустилось в районном центре, в бухте Провидения, там, где родилась Надя. И уже оттуда письмо переправили на вертолет. Завтра, если позволит погода, снова прилетит вертолет с письмом от отца.
Несмотря на поздний час на улице еще было светло. Темные вечера не скоро придут. Сначала наступит пора ягод и грибов, нальется морошка по топким берегам тундровых озер. Можно будет уходить туда на весь день с полиэтиленовым мешком. Сквозь полиэтилен просвечивает желтизной морошка, синим — голубика и черным — ягоды шикши. Наберешь такой мешочек, придешь к папе, в его домик, смешаешь все это с сахарным песком — и садись пить чай!
Вдали заныл, застонал терзаемый седоком мотор мопеда, и мимо Нади пронесся парень с развевающимися темными волосами. Он сосредоточенно согнулся над рулем, как бы вжался в машину, и, наверное, воображал себя где-нибудь на вольной, гладкой, хорошей дороге, покрытой асфальтом. За мопедом мчалась стая молодых псов и щенков, еще не посаженных на цепь. Они громко лаяли, пытаясь перегнать странную железную собаку.
Потянулся народ с последнего киносеанса. Люди шли, оживленно обмениваясь впечатлениями. Надя с завистью посмотрела на них: на поздний сеанс ее не пускали, а на ранних сеансах шли неинтересные детские фильмы, где чистенькие ребята занимались игрой — либо выслеживали какого-нибудь преступника, либо совершали неправдоподобный подвиг. А вот как они на самом деле жили, как относились к родителям, бывали ли у них такие положения, как у Нади, про это — ни слова. И родители у них были какие-то очень правильные, всегда очень умные. Почти такие, как дядя Арон и мама Зина.
Надя пошла по берегу ручья. Поток заметно стал меньше — давно не было дождей. Бывали годы, когда от полноводного, шумливого ручья оставался лишь тоненький шнурочек на дне, заваленном битыми бутылками и ржавыми консервными банками.
В комнате все уже спали. Надя на цыпочках подошла к своей кровати, осторожно разделась и босиком направилась в умывальную комнату почистить зубы. Все огромное здание интерната было полно тишиной и покоем. Звякнул сосочек умывальника, и Надя вздрогнула от неожиданности.
Она долго не могла уснуть. Вспомнились многозначительные взгляды, которыми обменивались между собой дядя Арон и Владимир Иванович. Что-то было в этом касающееся Нади или папы. Может быть, что-нибудь случилось? Может, папа пропал, как тот оленевод, о котором они упоминали? Но тот пропал в Магадане, а папа написал письмо из Москвы. Второе московское письмо должно быть обязательно завтра, если будет вертолет. Оно уже наверняка лежит на почте в районном центре и с нетерпением ждет, когда попадет в руки Нади. Слова, написанные папиной рукой, томятся в вынужденной немоте, пока Надя не разбудит их и не заставит заговорить голосом отца…