Вельботы были еще далеко. На краю дернистого обрыва, свесив ноги в нерпичьих торбазах, сидел старик Рультын и смотрел в бинокль.
— Здравствуйте, дедушка! — поздоровалась с ним Надя.
— Какомэй, Надя! — откликнулся старик. — А это кто же с тобой?
— Это артистка, — важно сообщила Надя, — она сегодня вечером будет играть на скрипке.
— Какомэй! — повторил Рультын. — Я еще никогда не слышал живую скрипку! Обязательно приду послушать!
Надя перевела слова старика Лене, и та сказала:
— Непременно приходите!
Рультын протянул ей бинокль.
— Посмотрите на вельботы. Похоже, что на этот раз больше повезло Кайвынто.
Лена осторожно взяла бинокль и навела его на море.
— Как интересно! — сказала она. — Как красиво!
После нее в бинокль поглядела, Надя, но больше из вежливости, потому что вельботы были уже близко.
На берегу собрались разделочницы, стоял трактор. Вскоре сюда пришли другие артисты. Дирижер спросил Лену:
— Ну как устроилась?
— Лучше всех! — весело ответила Лена. — Вот знакомьтесь, моя хозяйка. Ее зовут Надежда.
Артисты подходили и подчеркнуто серьезно знакомились с Надей, пожимали ей, руку… Вот если бы папа видел!
Надя была счастлива. Как хорошо, когда кругом такие добрые, интересные, новые люди! И как хорошо, когда они замечают тебя, разговаривают с тобой.
Артисты всем интересовались. Они сфотографировались близ моржа, потом возле вельбота, вместе с охотниками. Каждый раз Лена брала за руку Надю и ставила рядом с собой.
Вечером отовсюду, с разных концов села к клубу потянулись люди. Многие были в лучших своих костюмах, мужчины при галстуках, а женщины в туфлях, утопающих острыми каблуками в мягком тундровом дерне.
Надя прошла вместе с Леной в заднюю комнату, где собрались музыканты. Артистка уселась перед складным зеркалом, попудрилась и осторожно нарисовала что-то на своем лице. Всего несколько линий провела, но вдруг ее глаза удлинились, а все лицо преобразилось:
— Какая вы стали красивая! — восхищенно прошептала Надя.
— Товарищи, товарищи, пора на сцену! — хлопотал дирижер, а рядом с ним топтался Казимир Болеславович и строго смотал на Надю.
— Пойдешь в зал, Надя? — спросила Лена.
— Да-да, иди в зал, девочка, — торопливо сказал Казимир Болеславович.
На удивление всем сидящим в зале, он посадил Надю на свободный стул в первом ряду.
Потом он сам раздвинул занавес, за которым уже сидели музыканты, и перед каждым из них на специальной подставке лежали раскрытые ноты.
Казимир Болеславович произнес речь. Надя запомнила из нее только одну фразу: «Искусство принадлежит народу».
Точно так же, как и на дневном детском концерте, на сцену вышел дирижер. Он был в том же одеянии, напоминающем оперение кайры, и та же тоненькая палочка была у него в правой руке.
Играли почти все то же, что и на дневном концерте для детей.
И снова Надя чувствовала себя на волшебном корабле, плывущем вдоль незнакомых берегов… Нет, не совсем так. Когда заиграли «Маленькую ночную серенаду» Моцарта, Надя как бы поплыла вдоль уже знакомой береговой линии, и за каждым поворотом мелодии ожидалось что-то волнующее.
Аплодисменты гремели после каждой пьесы.
Краем глаза Надя видела маму Зину и дядю Арона. Они сидели в третьем ряду. Дядя Арон был в темном костюме, в переливающемся металлической чешуей галстуке. Мама Зина — в темно-бордовом платье с большой брошкой на груди. Она перед концертом причесалась, пышно уложила волосы, и Надя подумала, что мама, пожалуй, в зале самая красивая, самая нарядная.
На душе у Нади стало светло. Как было бы хорошо, если бы рядом сидел отец! Они бы взялись за руки и слушали эту волшебную музыку, а потом шли бы по мягкой тундре, вдоль берега, в свой домик… Рядом шла бы Лена-артистка и несла в футляре свою выплакавшуюся скрипку, такую хрупкую и звучную.
Наде казалось, что музыканты играли лучше, чем днем. Может, это и впрямь было так: ведь тогда, днем, они еще только сошли с корабля и ничего не видели. Не видели, как шли вельботы из морской дали к берегу, как, приминая гальку, на берег выползала моржовая туша…
Каждый номер объявлял Казимир Болеславович. Он это делал с удовольствием, читая по бумажке, значительно и громко произносил мудреные названия.
— «Пассакалия» Генделя! — объявил он и медленно ушел за сцену.
Каждый раз, закончив одну вещь, дирижер уходил, а все музыканты оставались на месте. Конечно, он уставал больше всех — попробуй постоять вот так и помахать палочкой! Дирижер утирал большим белым платком лицо, шею и руки, а когда возвращался, то, прежде чем стать спиной к зрителям, приветливо им улыбался.