«Алеша парень хороший, не пьет, не курит, — внимательно читала Иунэут. — Образование у него среднее. Ростом высок, волосы темные. Красивый нос…»
Конечно, если не пьет и не курит, это хорошо. Но, наверное, нос — это не самое главное в будущей семейной жизни.
Иунэут вздохнула и аккуратно вложила листок бумаги в конверт. Она решила дождаться мужа и серьезно поговорить с ним.
Вертолет, забуранив снегом, взял курс на Улак.
Кайо поглядел вслед машине и побрел к ярангам.
Он шел бездумно, как бы растворясь в воздухе, словно сделавшись частичкой весенней тундры, частью неба, воздуха, подтаявшего снега и первых травинок. Кайо в эти минуты ни о чем не думал, а просто жил как бы вне времени, вне пространства. Он любил это состояние и про себя называл «невесомостью». Десяток минут в этой «невесомости» — и усталости как не бывало. Будто стряхнул с себя, словно пыль, мелкие неприятности, обрел новую уверенность в себе. Кайо мог вызывать у себя такое состояние и в тундре, и в большом шумном селении, в Магадане, на большом и скучном собрании или дома, в своей яранге. Первое время Иунэут испуганно поглядывала на него и несколько раз напрямик спрашивала: «О чем ты думаешь?» «Ни о чем», — отвечал Кайо и встречал недоверчивый взгляд жены. Он уверял ее, что действительно ни о чем не думает, просто так вот, смотрит в одну точку — и все. «А можно подумать, — замечала Иунэут, — будто тебя какая-то тайная мысль грызет».
Правда, иной раз, побыв в такой «невесомости», Кайо вдруг, обнаруживал, что сама собой пришла в голову дельная мысль.
И на этот раз Кайо прошагал довольно далеко от стойбища, пока не очнулся, споткнувшись о евражечью норку.
Он вспомнил о письме, о новости, которую написала аккуратно дочка Маюнна. Кайо снова ощутил беспокойство и щемящую тоску от мысли о невозвратимой потере.
Он едва сдержал подступившие слезы и повернул в стойбище.
Улак за последние три года так переменился, что издали походил на маленький городок. Признаков старинного селения морских охотников оставалось все меньше, и даже священные камни, у которых когда-то устраивались грандиозные песенно-танцевальные состязания обоих берегов — азиатского и американского, пошли на фундамент новой пекарни. Исчезли стойки, на которых каждая семья держала свою байдару, исчезли вешала для сушки нерпичьих и лахтачьих кож, шкур белых медведей, пушнины, нерпичьих мандарок. Мясные ямы-увэраны засыпали. Только по-прежнему, несмотря на постановления районных и сельских властей, по селению бегало множество собак, и никакие угрозы не могли заставить улакца отказаться от удовольствия иметь собственную упряжку, хотя многие обзавелись мотоциклами и на ближайший промысел ездили на своих тарахтелках, взметая за собой облачка распыленного снега.
Встали у берега моря двухэтажные дома, одноквартирные домики протянулись до самой полярной станции, заняв пустырь, на котором когда-то стоял первенец улакской электрификации — ветродвигатель.
В селе кипела стройка — возводили корпуса новых домов для умельцев, резчиков по моржовой кости.
Мастерскую ставили возле самой прибойной черты, и улакские старожилы опасались, что осенние штормы будут бить в каменные стены нового дома. Проектировщики отмахивались, пока в прошлом году волны не унесли часть строительных материалов и не подточили фундамент мастерской. Тогда решили забить в землю сваи и возвести защитную стенку.
На строительстве этой стенки и работал Алексей Яковлев, демобилизованный солдат.
Он был здесь всего несколько дней, и все ему нравилось: огромный простор, который открывался с любой высоты, океан, уходящий далеко на север, лагуна, блестевшая под солнцем, как исполинское зеркало, утиные стаи, пролетающие прямо над домами и чудом не цепляющиеся за провода, удивительно доброжелательные люди, ощущение постоянной, ровной радости от счастья, от близости любимой.
Алексей встретил Маюнну Кайо на танцах в поселковом клубе. Она стояла в сторонке, и в ее облике было нечто такое, что притягивало взгляд. Ребята, хорошо знакомые с местными девчатами, предостерегали Алексея: дикарка, даром что с Улака.
И все-таки Алексей подошел к ней.