Рядом с досками — книги. Учебники по медицине, подписные тома Краткой медицинской энциклопедии, несколько стихотворных сборников и любимая книга Маюнны. — «Сервантес» Бруно Франка.
Еще задолго до того, как Маюнне попалась эта книга, она прочитала «Дон-Кихота». Поначалу, на первых страницах, Рыцарь Печального Образа вызывал усмешку, ироническое отношение. Иногда сквозь чужую речь, чужую обстановку, чужие дела прорывалось что-то знакомое, едва уловимое. В этом было что-то отцовское. И еще одно вызывало особый интерес: об этом писателе в школьных учебниках ничего не было. Маюнна любила читать такие книги, где открытия можно было делать самой.
Сначала Маюнна читала о Сервантесе безо всякой связи с писателем, написавшим «Дон-Кихота». Она с любопытством следила за приключениями человека эпохи Возрождения, которой в учебнике истории отводились страницы, украшенные бледными изображениями инквизиторов, рыцарей, участников крестовых походов, Джордано Бруно, похожего на инспектора по пожарной охране Эйнука, и Галилео Галилея, великого астронома, воскликнувшего уже после отречения от своего учения: «А все-таки она вертится!»
Но вот к концу книги Маюнна узнала, что этот многострадальный Мигель, пленник турецкого султана — великий писатель земли испанской, создатель «Дон-Кихота». Унижения великого писателя, страдания, которые он терпел от чванливых сеньоров, тупоумных священнослужителей, способны были убить любую живую мысль. Но через все пробивалось творчество. Скромный сборщик налогов, третьестепенный чиновник, бывший раб турецкого султана пишет удивительные, звучные стихи, чарующие слух непонятными словосочетаниями:
Алеша взял книгу, бережно отставил ее в сторону.
Как быть? Почему он так спокойно все делает, словно ничего не случилось, а все осталось по-прежнему и жизнь такая же, как и до сегодняшнего дня, когда случилось такое, о чем и не знаешь как думать — хорошо это или плохо?
Как недостает Маюнне сейчас отца! Был бы он тут, не было бы этого мучительного состояния.
А если сказать Алеше, что вся церемония записи брака недействительна? Он, конечно, страшно обидится. Еще бы! Маюнна видела в каком-то зарубежном кинофильме, как невеста сбежала из-под венца. Но, кажется, там было другое дело. Ее насильно выдавали. За богатого жениха. А тот, настоящий, любимый, был беден. К нему и сбежала невеста. А у Маюнны никого кроме Алексея нет. Так что бежать некуда и не к кому. Разве только в тундру, к отцу…
А вот если сейчас тихо выскользнуть из комнаты? Пойти на берег лагуны, оттуда — по колее, пробитой трактором и вездеходами. Сейчас отцова бригада кочует возле озера Гытгын. Километров сорок отсюда. Долго идти. По карте вроде бы близко. Через три речки надо переправляться, а плавать Маюнна не умеет.
Даже если бы удалось — это нечестно. Алексей такого не заслужил. И уж если поразмыслить спокойно, так он сделал все, чтобы Маюнне было хорошо. Он был терпелив и нежен, внимателен и предупредителен. И, самое главное, он всегда переполнен лаской. Наедине с Маюнной он держался неестественно сдержанно и неловко. И удивительно: такой он был всего милее Маюнне. Ведь среди людей, среди сослуживцев и незнакомых Алексей старался быть таким, как все, и даже порой развязным. И тогда он становился какой-то сам не свой, отдалялся от Маюнны, словно бы превращался совсем в другого человека, в худшего, чем он был на самом деле. Наверное, это самое трудное для человека — не быть самим собой…
Маюнна любила голос Алексея. Может, это был обычный голос молодого человека, чуть хрипловатый от курения и вдыхания сухого морозного воздуха Колымы. Но когда Алеша тихо и чуть протяжно говорил: «Ма-юн-на» — это ни с чем нельзя было сравнить, только разве с шелестом снега на высоких, чистых, голубых ледниках, где даже круглосуточное солнце не может нагреть вечно прохладный воздух.
И еще — его неуклюжие слова, ласковые слова, которые сами по себе были простыми, порой ничего не значащими, преображались в его устах, словно только что рождались и до него никто и никогда их не произносил.
Волшебство, сделавшее Алексея Яковлева единственным в мире человеком, который мог составить счастье Маюнны Кайо, — это и есть любовь?