Помывшись, Алексей и Рочгынто вышли в прохладный предбанник.
— Может, квасу? — предложил Рочгынто.
— А пива? — озорно спросил Алексей.
— Пива нету, — вздохнул Рочгынто. — Жалко, но нету. А квас хороший. Хотите?
Квас был действительно отменный. В нем плавали какие-то кислые ягодины, а сам он был холодный в меру и освежающий.
— Вообще-то этот квас делает пекарь, но я его уснадобил, — сообщил Рочгынто. — Малость брусничного варенья добавляю.
— Прекрасный напиток, — похвалил Алексей. — Никакого пива не надо.
— И то верно, — согласился Рочгынто. — Я пробовал пиво в Магадане. И по всей правде скажу — вкус у него не годится для культурного человека. Я сперва подумал, что такое пиво только в Магадане. Но и чешское нисколько не лучше! Привозил один полярник. Я к чехам всегда относился дружелюбно. Композиторы у них хорошие — Дворжак, Сметана, и машины хорошие делают… Но пиво такое делают… Вот болгарское вино в пластмассовых плетенках, как оно называется, забыл…
— Гамза, — подсказал почти одетый Алексей.
— Вот оно самое, — подхватил Рочгынто. — И вино отличное, и упаковка. У нас все учителя из этих плетенок абажуров понаделали — шибко красиво. Вечером не поленись, загляни в окна…
— Большое спасибо, Рочгынто, — поблагодарил Алексей.
— После свадьбы заходи, — позвал радушный банщик, — Да Маюнну поторопи. Держу хороший пар для нее.
Выйдя из бани, Алексей услышал знакомый гул вертолета. Машина уже снижалась над лагуной, нацеливаясь на площадку, обозначенную ярко покрашенными пустыми железными бочками.
Маюнна уже шла навстречу.
На площадку бежали встречающие.
Когда Алексей и Маюнна подошли к вертолетной площадке, винты медленно раскручивались. Дверь открылась, и на землю спрыгнул один из летчиков, а за ним показалась цветастая камлейка Иунэут. Мать нашла глазами дочку, подбежала, обняла и заплакала. Вслед за ней вышел рослый мужчина в нерпичьих торбазах, нейлоновой японской куртке, с непокрытой головой. В отличие от жены, его лицо было спокойно и даже бесстрастно. Алексей почувствовал холодок в груди. Он с усилием шагнул вперед и глухо произнес:
— Здравствуйте, я — Алексей Яковлев.
— Павел Григорьевич Кайо, — представился оленевод и внимательно оглядел зятя.
Глаза его пронизывали, и Алексей зябко ежился под его взором. Как себя держать с ним, с этим человеком, который совершенно не совпадал с его представлением о тундровом жителе? Правда, на ногах у Кайо были торбаза, да и нейлоновая куртка, ставшая летней одеждой северного жителя, еще ни о чем не говорила. Но вот взгляд его и лицо…
Поначалу Алексею даже показалось, что он уже видел его. Но где? Маюнна фотографий отца не показывала. Может, впечатление это оттого, что Кайо не походил на добродушных, улыбчивых своих земляков, а больше на изображения древних чукчей на моржовых клыках в косторезной мастерской? Строгое, даже жесткое лицо, преисполненное отваги перед битвой с врагами. Правда, те чукчи не носили нейлоновых курток, а были облачены в панцири из костяных пластин и моржовой кожи.
Маюнна медленно подошла к отцу.
Кайо наклонил голову и коснулся зардевшейся щеки, ощутив тепло, запах духов, лекарств.
— Маюнна и Алексей! Самые горячие поздравления от товарищей и от меня лично! — Голос летчика разрядил напряженную тишину.
Василий Васильевич пожал руку Алексею, поцеловал в щеку Маюнну и весело сказал Иунэут:
— Ну вот и кончилась твоя беззаботная молодость!
— Ничего, как-нибудь перезимуем! — задорно ответила Иунэут своей любимой поговоркой.
Кайо молча шел рядом с Алексеем. Если две женщины не умолкали, то мужчины являли собой зрелище странное — оба словно воды в рот набрали и лишь изредка перекидывались взглядами. Кайо понимал, что так не должно быть, надо хоть что-то сказать этому явно растерянному парню, завязать на первых порах хоть какой-нибудь разговор, но ни одно слово не шло с языка, не было ни одной мысли. Да и что сказать, если, едва взглянув на шагающего рядом Алексея, Кайо почувствовал, как поднимается глухая неприязнь к человеку, которому навсегда отдана любимая дочь, самое нежное в мире существо? И навсегда от Кайо уходит радость ощущать никому неведомый, теплый, еле слышный запах молока, запах отцовского счастья, нежности и детства.