Словно два человека поселились внутри Кайо. Один — разумный — уговаривал другого очень верными, вескими словами. И сначала другой — обиженный — соглашался: да, верно, глупо отнимать у дочери ее счастье, ее будущее. Ни одна дочь, как бы ее ни любил отец, не может оставаться всю жизнь одна. Ей нужен муж, чтобы изведать подлинное счастье настоящей женщины и, наконец, продолжить род Кайо, продолжить своего отца в будущих детях… А другой жалобно стонал: разве нельзя было еще немного повременить? Получилось так, что они почти и не видели свое дитя. Лишь короткое время младенчества Маюнна провела с родителями, а потом все равно пришлось отдавать ее в интернат, а после — в училище… Да, это неумолимый закон жизни: дети рождаются, чтобы покидать родное гнездо, чтобы род людской не редел на земле. Жестокий закон… и справедливый. Тут уж ничего не поделаешь. Приходится с грустью мириться с этим и искать в собственном сердце уголок для этого странного, молчаливого парня, который, ни слова не говоря, шагает рядом и тяжело дышит, словно чемоданчик набит свинцом, а не свадебным пыжиком для молодоженов.
Алексей все ждал, что скажет Кайо. Старик представлял собой полную противоположность рассказам Маюнны. В этом худом, заостренном лице с темными глазами пока не виделось и не чувствовалось никакой ласковости, которую любила вспоминать Маюнна. Будь глаза у Кайо посветлее, какое-то выражение в них все же можно было бы рассмотреть, но в такой черноте… Не обязательно смотреть в глаза, чтобы почувствовать отчуждение и даже некоторую враждебность. И от всего этого на душе у парня стало неуютно и зябко. Из глубин сознания всплыли где-то слышанные разговоры о враждебности чукчей к белым людям… Но ведь когда это было! В царское время еще, которого здесь уже никто не помнит. О давних притеснениях купцов и священников сейчас вспоминать так же глупо, как обижаться на татаро-монгольское иго. Да и что это получается, если глубоко вдуматься, — расизм! Так и сказать этому сердитому оленеводу, который идет и смотрит на мужа своей родной дочери как на врага. Ведет себя словно феодал какой.
Почему-то от этих мыслей Алексей повеселел и хотел даже что-то сказать Кайо, но ничего такого на ум не приходило, а выглядеть дурнем в глазах тестя не хотелось.
На помощь подоспел Шаронов. Он задержался у вертолета, видимо отдавал распоряжения. Но вот вертолет поднялся, взял курс на юг, а Шаронов быстрыми шагами догнал Алексея и Кайо, обнял их за плечи и весело спросил:
— Познакомились? Ну и прекрасно! Специальность-то какая у твоего зятя — строитель! То, что надо теперь на Чукотке. Учиться дальше думаешь?
Алексей молча кивнул.
— По строительной частя?
— В ЛИСИ собираюсь, — ответил Алексей.
— В ЛИСИ — это по звероводству, что ли? — переспросил Шаронов.
— Ленинградский инженерно-строительный институт, — пояснил Алексей.
— Добре, — похвалил летчик. — Глядишь, именно тебе доведется изобрести современное северное жилище. А то ведь мудрят, чертят — а где хорошее, современное, подлинно северное жилище для оленевода? Вот где молодому пытливому уму приложить усилия. Потому что дом, который мы строим сегодня для северян, — вчерашний день строительной науки. Нашелся бы изобретатель, который взял бы все преимущества яранги — ее легкость, компактность, способность хорошо держать тепло — да прибавил бы то, что требуется для современного жилья — гигиеничность, санитарные удобства, — такому человеку я бы дал самую высокую премию!
Кайо слушал летчика и усмехался про себя, вспоминая, как сам пытался усовершенствовать тундровое жилище. Сначала попробовал заменить жирник примусом. Дело кончилось тем, что сжег полог. Едва сам уцелел. Потом пробивал отверстия в рэтэме и делал окна. При первой же пурге стекла выдавило со звоном и в ярангу намело столько снегу, что пришлось после пурги повозиться с уборкой.
Соседи посмеивались, а некоторые всерьез считали Кайо слегка тронувшимся, полагая, что так на него подействовало пребывание в далеком городе Ленинграде, где все дома сделаны из камня, словно скалистые массивы на морском побережье. Предполагали даже, что в этих многоэтажных домах хорошо гнездиться перелетным птицам. И впрямь, в последних кинофильмах о Ленинграде Кайо часто видел птичьи гнезда на карнизах домов и жалел: в ту пору, когда он там был, птиц в городе не было — ведь только что закончилась война.