Может быть, в том, что он делал со своей ярангой, выражалась тоска о покинутом городе, об удивительных вечерах, когда весь огромный город словно приподнимался над землей, над низкими водами и плыл, как волшебный прекрасный корабль, рассекая белесый, пронизанный отраженным светом воздух…
Мосты раскидывали свои крылья-паруса, усиливая впечатление полета, удивительной легкости и парения. И что поразительно — этот город вызывал у Кайо воспоминания о Чукотке, о таких же легких, пронизанных светом ночах, когда дальние тундровые горы словно приближались, обретали легкость и отрывались от земли, возносясь к небу вместе с каменистыми склонами, мрачными ущельями, наполненными нетающим снегом, с белыми полосами ледников, с мягкой травой зеленых полян, оленьим мхом, ягодами, цветами, журчащими ручьями. Эти горы плыли к морю, в бесконечный простор, уходящий к небу, к тому стыку, где дальние облака сливались с плавающими льдинами, а между ними сновали белые вельботы в поисках морского зверя — моржей, тюленей, китов, лахтаков — словом, всего того, что дает жизнь приморскому жителю.
Медленно, под пристальными взглядами всего Улака дошли до дома.
Иунэут откуда-то достала припасенную бутылку и разлила вино по стаканам.
Она ласково посматривала на зятя, улыбалась ему.
Летчик Шаронов, отхлебнув вина, громко произносил значительные слова, словно он был на большом собрании.
Все его слушали вроде бы внимательно, но каждый думал о своем.
— Надо не на словах, а на деле приблизить село к городу, а в наших условиях, значит, тундру к морскому побережью, — продолжал разговор Василий Васильевич. — Вот вы сделали шаг, породнились — Ленинград и чукотская тундра, Ленинград и Улак.
Летчик вдруг замолчал и повернулся к Кайо.
— Послушай, друг, — сказал он встревоженно, — что же это делается?
Иунэут подскочила тут же и спросила:
— В бутылке не то?
Она схватила стакан и понюхала.
Василий Васильевич отобрал у нее стакан и улыбнулся.
— Я хочу сказать — что это делается на наших глазах? А? Это же сюжет, как бы сказал мой друг-кинооператор из Хабаровска, Шишко Саша! Породнились два далеких города, то есть селение Улак и город Ленинград! Надо за это выпить! Непременно!
Летчик налил Алексею.
Алексей, несколько растерянный и еще не решивший, как себя держать, беспомощно посмотрел на рюмку, взял ее в руки и повертел.
— Можешь не ждать, — сказал Василий Васильевич. — Кайо не пьет.
Это было несколько неожиданно.
Алексей выпил вместе с Иунэут и Василием Васильевичем.
Кайо поймал взгляд парня и увидел в нем смятение. Ему даже самому стало неловко. И что он так смущает молодого человека? Неужели так уж трудно преодолеть неприязнь к нему? Может быть, все это просто оттого, что Кайо видит его впервые и еще не привык к нему? А ведь Алексей из Ленинграда!..
Когда же Кайо впервые услышал о Ленинграде?
Скорее всего от учительницы в школе. Но такое ощущение, словно всегда знал этот город, всегда помнил о нем. Может, потому, что многие учителя, работники полярной станции, моряки на кораблях — почти все были из этого чудесного города. Иногда казалось, что Ленинград совсем близко, как эскимосское селение Наукан, как Инчоун, — а ведь иной раз в Улаке ленинградцев бывало побольше, чем гостей из этих селений. Еще в школе Кайо знал, что город этот был выстроен царем Петром Первым и поначалу назывался Санкт-Петербургом, потом был переименован в Петроград, а после смерти Владимира Ильича Ленина — в Ленинград.
Эти смены имен только прибавили уважения к городу, потому что у чукчей меняют имя только в самых исключительных случаях, когда жизнь человека коренным образом меняется. А так бывает только у того, кто живет деятельно, интересно и не боится резких поворотов в своей судьбе.
Считал ли себя Кайо таким человеком? Или он доволен тем, что было? Почему испугался новости? Не было ли в этом первоначальном чувстве растерянности отголоска страха перед переменами в своей судьбе? Признаться честно, самому себе — не столько беспокойство за судьбу дочери руководило его поведением, сколько мысль о том, что отныне жизнь его будет протекать иначе, придется принимать множество важных решений, которые сильно повлияют на его будущую жизнь…
Время от времени Кайо посматривал на Алексея, словно стараясь найти в его облике нечто ленинградское, свидетельство происхождения из далекого города его юности. Слушая речи Василия Васильевича, ловя встревоженные взгляды Иунэут, он вдруг уходил в воспоминания, такие отчетливые, красочные, похожие на чудные сновидения, как если бы такого в действительности не было в его жизни.