Мальчик с первого класса жил в улакском интернате, лишь летом в школьные каникулы возвращался в стойбище к дяде. В тундре текла размеренная, не похожая на приморскую жизнь. Но началась война, и было сделано грустное открытие, что несчастья сплачивают людей гораздо теснее и крепче, чем праздники. И в душе самого Кайо происходило зарождение чувства большой родины, простирающейся от берега студеного моря, от тундры, где кочевал колхоз, до далекой Москвы, до осажденного гитлеровцами Ленинграда.
Пробыв лето в пионерском лагере, Кайо почувствовал, что он может по-настоящему жить только в родной тундре, в своем собственном стойбище. Может быть, в той необузданной радости, которая охватила его, когда он ступил на берег Улака и оттуда направился пешком в дядино стойбище, и было начало его странных поступков.
Интересно, почему тогда это новое деревянное селение возбуждало только любопытство и не рождало желания жить в нем всегда или перестраивать свою жизнь так, чтобы сделать ее похожей на ту, которой жили сами работники первой культбазы на Чукотке? Может быть, оттого, что чукотский человек в те годы еще не был готов к стремительному отрыву от своего прошлого, которое тогда еще было живым настоящим? Разум принимал все новшества, а чувство часто отвергало очевидные преимущества, хотя чукчи всегда отличались трезвым взглядом на жизнь.
Теперь на берегу лежали штабеля строительного леса, кирпичи, детали сборного железобетона, лодки, какие-то большие металлические конструкции и горы пустых бочек, приготовленных для вывоза на материк. Да, это был другой берег, берег современной Чукотки, такой не похожий на тот, который покинул Кайо много лет назад.
Кайо повернулся спиной к заливу и медленно пошел вдоль складов к устью речки. У ног тихо плескалась вода, а ноги в непривычных ботинках, обутые уже для долгой ходьбы по улицам Ленинграда, цеплялись за камни, разъезжались в стороны. Кайо прошел уже довольно много, а устья все не было. Тогда он догадался, что речки-то самой уже давно нет. То есть она есть, но вся остается в районном центре, не донося до залива ни капли. Кайо вернулся, тщательно осмотрел берег и нашел уже еле заметное понижение в галечной гряде, бывшее место впадения речки в залив.
Почему-то исчезновение речки сильнее всего опечалило Кайо, ему больше не захотелось оставаться на берегу залива.
Иунэут встретила его с загадочным видом.
— Угадай, кто тебя искал?
— Не знаю, — ответил Кайо, тяжело опускаясь на кровать. — Нет сил гадать — устал.
— Узнаешь — усталость мигом пройдет, — задорно сказала Иунэут. Она видела, что Кайо действительно устал, но новость, которую Иунэут собиралась сообщить мужу, сулила радость. Кайо почуял это и выжидательно посмотрел, на жену.
Иунэут почувствовала нетерпение и нарочито спокойным, обычным голосом сказала:
— Тебя искал Тато.
— Какой Тато? — наморщил лоб Кайо.
— Директор здешней школы, Юрий Тато, — сказала Иунэут.
— Что же ты мне раньше не сказала! — накинулся на жену Кайо.
— Я тебе сразу сказала, как только ты вошел, — отозвалась Иунэут.
Ей не нравилось новое состояние мужа. Кайо и раньше не отличался особой разговорчивостью, но сейчас он стал каким-то странным.
— Где же он?
— Наверное, в школе, — ответила Иунэут.
Кайо быстро собрался.
Однако на старом месте школы не оказалось. Здесь стоил совершенно новый дом, а старая школа-интернат — гордость района, а может, всей Чукотки — бесследно исчезла, уступив место новому двухэтажному зданию с широкими окнами.
У Юрия Тато был просторный, светлый кабинет.
Он с любопытством глянул на Кайо и сказал:
— Здравствуй.
— Здравствуй, Тато.
Вот он каким стал, школьный друг, сосед по парте во все годы интернатской жизни!
Тато был в белой рубашке, в хорошем костюме, весь какой-то очень чистый.