— Я это чувствую, но вот… как это сделать, — нерешительно ответил Нанок.
— Собирай факты, анализируй, — посоветовал Георгий Сергеевич. — Кстати, я хотел тебе сказать: видимо, на днях ты получишь письмо от твоего непосредственного начальника. Если все в порядке будет, поедешь в Данию в командировку с выставкой предметов искусства народов Севера.
— Правда? — Нанок едва мог поверить новости.
— Только прошу тебя отнестись к этому спокойно, — сказал Георгий Сергеевич. — И с ответственностью. Возможно, что там ты встретишься с дальними своими сородичами — гренландскими эскимосами.
— Вот это было бы здорово! — радостно воскликнул Нанок.
— Да, очень интересно, — подтвердил Георгий Сергеевич.
— Георгий Сергеевич! — Нанок решил, что теперь самое время попросить его о самом сокровенном: чтобы профессор как-нибудь воздействовал своим авторитетом на Нотанвата.
— Да, Нанок, — приготовился было слушать профессор, но вдруг насторожился, потянул носом воздух.
— Ты ничего не чувствуешь?
— Что-то горит, — ответил, принюхавшись, Нанок.
Они поднялись на галечную гряду и у устья речки увидели пламя большого костра. Жилищ там не было. Это немного успокоило их. Но они все равно побежали к огню и, приблизившись, увидели на фоне пламени старика Нотанвата.
Старый оленевод сидел на валуне и слезящимися глазами смотрел на яркое пламя.
Услышав шаги, он повернул голову и безразлично сказал:
— Еттык.
— И-и, — ответил Георгий Сергеевич и уселся рядом.
— Яранга горит? — спросил профессор после некоторого молчания.
Старик кивнул.
— Жалко?
— Будто умирает родной человек, — вздохнул старик. — Разумом понимаешь, что смерть неизбежна, на все равно жалко…
— Неужели вы всю ярангу спалили? — ужаснулся Нанок.
— Кое-что оставил, — деловито заметил старик. — В доме навесил переднюю стенку полога, да рэтэм порезал на разные куски, может, еще пригодятся на подстилки в пологе — на дереве жестко спать.
В костре вперемешку горели шкуры и деревянные части. Дерево стреляло и пылало ярким огнем — на протяжении долгих десятилетий, а может быть, даже и столетий оно пропиталось насквозь жирной копотью костра.
— Лучше бы вы отдали мне вашу ярангу, — грустно заметил Нанок.
— Ведь не для того, чтобы поселиться в ней, ты просил жилище?
— Так ведь людям интересно! — возразил Нанок.
— А некоторые бы смеялись, — угрюмо ответил Нотанват.
— Чему тут смеяться? — удивился Нанок.
— Ты знаешь Ивана Аренто, того самого, который стал Героем Социалистического Труда? Он очень насмешливый человек. Он сразу узнает, чья эта яранга, и будет смеяться надо мной. Да и другие тоже…
Нотанват хитро поглядел на Нанока и спросил:
— Что скажешь, если твои штаны повесят на выставке и все будут пальцем показывать. Наверное, тебе будет не очень приятно?.. Не обижайся на меня. Мне не так много осталось жить. Не хочу, чтобы дочка обижалась на меня и чтобы ты держал зло на меня.
— Но зачем жечь все это добро? — с болью в голосе еще раз произнес Нанок.
— Чтобы соблазна не было на дурное, — смиренно ответил Нотанват.
Нанок не понял.
— Если бы я оставил ярангу, — пояснил Нотанват, — а потом взял да и умер, разве не соблазнительно было бы молодым отдать тебе ярангу? Верно говорю, Георгий?
— Жилище твое собственное. Однако оно бы пригодилось нуждающемуся, — чинно ответил Георгий Сергеевич, который прекрасно изъяснялся на чукотском языке.
— Однако ныне нуждающихся в таком жилище, как мое, на нашей земле нет, — твердо ответил Нотанват.
Длинным железным прутом старик то и дело пошевеливал обуглившиеся куски шкур и дерева. Лицо Нотанвата было жестко и непроницаемо, словно высечено из того же твердого дерева, которое горело жарко, дымно и долго.
— Видишь, Нанок, нечего теперь его уговаривать и увещевать, если уж это случилось, — тихо сказал по-русски Георгий Сергеевич. — Пусть уж догорает его яранга. Ведь ему тоже нелегко, надо и его понять…
Нанок промолчал. У него не было сочувствия к этому сумасбродному старику, который сжег ярангу единственно для того, чтобы она не досталась музею.