— Что значит — лишить хорошего места? — не понял Нанок.
— Я сейчас вам все объясню, — сказал молчавший до этого молодой человек с густыми прямыми черными волосами и орлиным носом, более похожий на индейца, чем на эскимоса, Йенс Гайслер. — На нашей земле, в Гренландии, все высокооплачиваемые должности занимают белые люди. Они едут отсюда, из Дании, чтобы у нас сколотить состояние. Платят им в пять-шесть раз больше, чем за такую же работу эскимосу. Объясняют нам это так: они непривычны к суровому климату, поэтому нуждаются в компенсации. Они, мол, и так терпят лишения, приезжают без семей.
— Да, приезжают одни мужчины, — кивнула в подтверждение Мери Акалюк. — Но часто временно женятся на эскимосках, на тот период, пока работают у нас.
— Вот к такому приезжему и приставляется человек, знающий язык, обычаи и работу, которую должен делать белый человек. Он и называется помощником телеграфиста, помощником учителя, помощником пекаря, помощником мэра какого-нибудь поселения…
— Гренландцы давно борются за равноправие в оплате труда, — сказал Пауль Мадсен. — Но это очень трудная политическая проблема.
— Мы боремся не только за равноправие, — жестко сказал Йенс Гайслер, — но и за политическую независимость.
— Но Гренландия больше не колония, она имеет такие же права, как любая провинция метрополии, — возразил Пауль Мадсен.
— Это только на словах и на бумаге, — ответил Йенс Гайслер, — а мы хотим политической независимости, отделения от Дании и построения своего независимого государства.
Пауль Мадсен ласково похлопал Йенса Гайслера по плечу и извиняющимся тоном сказал гостям:
— О, он у нас большой экстремист!
Гайслер стряхнул с плеча его руку и замолк.
Разговор почему-то дальше не клеился.
Кофе был выпит, и пора было расходиться. На прощание Пауль Мадсен подарил Наноку несколько книг Биркета Смита.
На улице было темно. Машина медленно, как бы ощупью выехала со двора Дома гренландца. Нанок смотрел назад, на толпу далеких своих сородичей, и чувство сострадания и жалости сжимало его сердце.
Они стояли на крыльце: Мери Акалюк, Петер Ангмарлорток, Наварана Фрейхен, Йенс Гайслер, а над ними возвышалась внушительная фигура их попечителя, директора Дома гренландца — Пауля Мадсена.
— Ну как прошла встреча? — спросил Зотов Нанока.
— Очень интересно.
— Были трудные вопросы?
— Были.
— Ну и как?
— Много у них трудных вопросов, — со вздохом сказал Нанок. — Клавдий Петрович…
— Что такое?
— Я хочу сказать, Клавдий Петрович, какое счастье, что я родился и вырос в нашей стране, что я — советский человек.
— Ну, молодец, — деловито сказал Клавдий Петрович и посоветовал — Идите ложитесь спать. Убейте во сне кита.
— А в чем дело?
— Завтра будет пресс-конференция. Придут представители буржуазной печати.
Нанок ушел к себе в номер, принял ванну и лег в кровать. Долго не мог уснуть, ворочался, зажигал свет, листал подаренную книгу Биркета Смита об археологических раскопках в Западной Аляске и чувствовал в сердце тоску. Так остро и больно хотелось домой, в Москву, в Ленинград, в Анадырь, в Уэлен, в Нунямо — в любой город, в любое селение Советского Союза, но к своим, к родным людям.
Он с удивлением прислушивался к этой тоске, думая о том, что пройдет еще несколько дней, и он ощутит великую радость возвращения домой.
На выставку зашел корреспондент канадской газеты «Торонто Стар». Он придирчиво осмотрел все экспонаты и спросил Нанока:
— А каменной скульптуры у вас нет?
— Нет.
— Странно.
— Ничего странного нет, — ответил Нанок. — У азиатских эскимосов всегда была распространена резьба по моржовой кости. Резали по кости и аляскинские эскимосы, а вот ваши, канадские, любили так называемый соуп-стоун, мыльный камень.
Канадский корреспондент внимательно приглядывался к Наноку. Вдруг он спросил:
— Вы действительно кончили университет?
— Педагогический институт.
— Да это в общем одно и то же. По какой специальности?
— История.
— Я всегда был слаб в этом предмете, — сознался канадец. — А почему бы вам не привезти выставку в нашу страну?
— Наверное, это зависит не от советской страны, — ответил Нанок.
— Вы не будете возражать, если я об этом напишу в своей газете?
— Нет.
— А вам ничего за это не будет? — осторожно осведомился канадец.