Ганс Йенсен подошел к Наноку:
— Почему вы такой скучный?
— По дому тоскую, — сознался Нанок. — Куда ни посмотрю — везде хочется увидеть что-то родное, знакомое, привычное.
— Я вам сочувствую, — кивнул Гане. — Осталось совсем немного — два дня. Завтра будем в Орхусе, посетим университет, переночуем — и прямо в Копенгаген. К вечеру там будем.
Наноку стало стыдно: надо взять себя в руки! Кругом столько интересного, прекрасного. Разве не красив тот же маяк и эта своеобразная могила знаменитого поэта? Надо широко смотреть вокруг и впитывать в себя впечатления, как это делает Клавдий Петрович, который уже листает какой-то ярко иллюстрированный журнал и строго качает головой, наверное, в осуждение содержания.
— Что теперь будем делать? — стараясь выглядеть веселее, спросил Нанок у Ганса Йенсена.
— Поедем в рыбный порт.
В рыбном порту стояли десятки сейнеров с огромными цифрами, выведенными черной краской на бортах. Рыбаки, видимо, разбрелись по домам, и лишь на некоторых судах были люди, чинившие снасти, а то и просто сидящие у борта и глазеющие по сторонам. Белые жирные чайки шныряли у длинного склада.
— Хорошее дело — рыбная ловля, — сказал Ганс Йенсен. — В молодости я был моряком, ходил в Атлантику, нанимался на рыболовные суда. Работа трудная, но интересная.
— Гарпунить кита приходилось? — спросил Клавдий Петрович.
— Нет, — ответил Ганс. — Я скопил немного денег и поступил в Орхусский университет. Стал учителем истории. Потом война. Вы знаете, что Дания была оккупирована Гитлером. Оккупация была не такая, как в вашей стране. А объясняется это просто: наши капиталисты были тесно связаны с промышленными кругами Германии. Но простой народ не мог смириться с национальным унижением. Началось сопротивление. Я был участником борьбы. Немцы хорошо платили рабочим, и сложно было открыть им глаза на действительное положение. А немцы дошли до такого цинизма, что когда уходили из Дании, то аккуратно заплатили всем рабочим выходное пособие, рассчитывая в скором времени вернуться… Сейчас потихоньку возвращаются, — вздохнул Ганс. — Через общий рынок, через льготные таможенные тарифы, через всяческие экономические и торговые соглашения, которые только увеличивают богатство капиталистов и ухудшают жизнь трудящихся…
— А когда вы стали коммунистом? — спросил Ганса Нанок.
— Во время сопротивления, — ответил Йенсен.
Орхус оказался довольно большим городом. Разместились в гостинице, и поздно вечером вышли прогуляться ко городу. И снова — сверкание витрин, товарное изобилие.
Наступило утро, когда машина взяла курс на Копенгаген. Выехали рано, чтобы успеть к самолету, отлетающему в тот же вечер в Москву.
За окном машины тянулась столетиями взлелеянная, приспособленная для жизни земля — поля, луга, леса, озера, небольшие речки. Иногда у Нанока было такое ощущение, что они едут по огромному парку. Даже домики аккуратностью и ухоженностью своей напоминали, игрушки или садовые павильоны.
На зеленых пастбищах паслись игрушечные коровы, и такое впечатление усиливалось тем, что возле них не было пастуха: только низко натянутая на уровне травы проволока, почти невидимая в зелени, так называемый электропастух. Коровы были одинаково упитанные, даже окраска у них была вроде одна и та же, словно их делали на одной фабрике коров. Тут оленьему стаду не разгуляться. Да и корма настоящего для оленей здесь нет. Вспомнились оленухи, которые в темноте приходили к яранге в стойбище Клея, и голос Зины Канталиной.
— Олени в Дании есть?
— Есть, — ответил Ганс.
— Большие стада? — удивленно спросил Нанок.
— Небольшие, — ответил Ганс. — Они пасутся в парке у Королевского замка недалеко от Копенгагена.
— Я имел в виду настоящих оленей, — пояснил Нанок. — Как у нас на Чукотке.
— Таких нет даже в Гренландии, — ответил Ганс.
Останавливались в крошечных городках, обедали в пустых закусочных, где потчевали с подчеркнутым радушием и любезностью.
Солнце садилось, когда машина достигла Копенгагена. Ганс повез гостей в ресторан на вокзале, который он считал очень хорошим.
До отлета самолета оставалось еще несколько часов. И вдруг Нанок вспомнил. Как же он мог позабыть об этом? Наварана, внучка Петера Фрейхена, говорила, что в Копенгагене есть памятник Кнуду Расмуссену.
— Поедем посмотрим памятник, — сказал Нанок.