С Зиной встречался каждый вечер.
Они уходили вверх по речке, мимо огромной кучи пустых ржавых бочек, переходили вброд поток и углублялись в тундровые холмы, сухие, чистые, поросшие черникой и пружинистым бело-голубым оленьим мхом.
Зина шла чуть впереди, в облегающих брюках, которые сама сшила, в низких резиновых сапожках.
Оле шагал чуть позади, любуясь ее фигуркой, и сердце его замирало от восторга.
Кто-то где-то далеко от родной земли ищет счастье, а оно вот — рядом, незаметное, живое, прекрасное, захватывающее до головокружения.
Когда Зина поворачивалась к нему, ее разгоряченное от быстрой ходьбы лицо пылало, глаза блестели.
Они любили друг друга почти без слов, без объяснений, без клятв и долгих разговоров. Николай Оле чувствовал, что то, что происходит между ним и Зиной, — необыкновенно, неповторимо и так же боится прикосновения многократно использованных слов, как постороннего взгляда. Поэтому они любили уходить в тундру, лежать у тихих озер, где плескались молодые выводки уток, тихо плыли сонные рыбы.
Но их любовь не была тайной для жителей Еппына.
Когда они приходили в сельский клуб в кино, им уступали хорошие места. Видели их вместе и в магазине, а в пошивочной мастерской привыкли к тому, что к концу рабочего дня у старых китовых костей, где когда-то хранились кожаные байдары, появлялся Николай Оле и будто бы равнодушно посматривал на море, ухитряясь при этом не сводить глаз с дверей мастерской.
Потом шли в столовую, ужинали, а оттуда уходили, если, конечно, была хорошая погода, вверх по ручью.
Вода звонко прыгала по камням. Она была чистая, прохладная, с едва уловимым привкусом трав, цветочной пыльцы. Струи сверкали в лучах низкого солнца, слепили глаза.
Молодые торопились к облюбованному месту на берегу озера.
Ноги сами несли их через низинку по качающимся, пружинистым кочкам, путались в тугой зеленой траве, пугали евражек на сухом пригорке.
Иногда вспархивали маленькие птицы, выводившие потомство между тундровых бугорков, а то прямо на каменистой сухой почве.
Озеро возникало перед Оле вольным дыханием простора, чистым цветом незамутненной воды. Утиный выводок торопливо отплывал на противоположный берег, и молодые щуки уходили в омут, оставляя в покое хариусов.
Когда дыхание от быстрой ходьбы понемногу успокаивалось, с невообразимой высоты неба опускалась тишина и в ней отчетливо, как на белом листе неначатой тетради, возникали птичьи крики и легкий всплеск потревоженной рыбой воды. Сгущался чистый тундровый воздух, и над всем этим преобладал терпкий, слегка дурманящий запах отцветшего рододендрона.
Здесь, где вся природа сливалась, смешивалась в единое прекрасное, сливались и тела Оле и Рочгынто, и движение Вселенной, вместе с вечными орбитами звезд, застывало на мгновение на острой вершине счастья.
Погода в тот год была теплая, вода нагревалась так, что Оле забирался в озеро и гонялся за утиным выводком, воображая себя пловцом, хотя, как и большинство его земляков, он не умел плавать.
Чем дальше, тем труднее было Оле что-то сказать о своих чувствах Зине. Иногда он пытался взглядом вызвать у нее хоть слово, подолгу всматривался в ее глаза, пока она не отводила их в сторону… Но ничего не говорила.
Родители Оле, заинтригованные странностями этой любви, пытались что-то выведать у сына.
— Когда же ты ее приведешь? — грубовато спрашивала мать.
— Вон в купленном серванте есть еще место для семейной посуды, — тонко намекал отец.
Но Оле молчал, а в чукотской семье, если человек чего-то не хочет сказать другим, никто не лезет ему в душу: значит, ему так хорошо…
Но однажды Рочгынто вдруг спросила Оле: