— Сержант, вы каким ветром здесь?
«Патруль? Офигеть, самый настоящий патруль!»
Капитан в арктической форме подозрительно смотрел на него, в открытой кобуре виднелся большой армейский пистолет. За военным высились два лба в городском камуфляже. Наверняка бывшие менты или Росгвардейцы.
— А вы кто, собственно?
— Мы служба контроля. Документы!
Перечить служивым, пожалуй, не стоило. Но не такой встречи ожидал бывалый гвардеец. Он полез во внутренний карман и достал карточку.
Капитан поморщился:
— Что, штатного планшета нет?
— Какие там в степях планшеты, капитан?
Старший патруля взял в руки черную коробочку, поданную тому парульным, и прогнал через нее карточку Соловьева, которую ему вручили на выезде из госпиталя.
— Ничего себе! Парни, — капитан повернулся к патрульным, — сержант у нас, оказывается, из Казахстана прибыл.
— Так, там вроде все погибли, — покачал головой прапорщик, напоминающий своей статью дубовый шкаф.
Соловьев едко прокомментировал:
— Как видишь, не все.
Капитан отдал карточку обратно и уже более участливым голосом спросил:
— Здесь каким ветром?
— Меня ранили три недели назад. И как раз наши тогда восстановили аэродром, вот и перекинули меня в Ухту в госпиталь. А сегодня оказией сюда получилось добраться. Я знаю лишь, что семью в Норильск эвакуировали.
— Тогда удачи тебе, сержант!
Капитан хлопнул его по плечу и отошел со вторым патрульным в служебное помещение, но квадратный прапорщик остался на месте. Его чуть раскосые глаза с потаенным интересом уставились на Михаила.
— Братан, не слышал про такого Тимура Хабибуллина? В Одиннадцатой артиллерийской бригаде за Чимкентом воевал. Это мой двоюродный брат. С осени еще от него ни слухи, ни духу.
— Нет, — покачал головой Михаил, чуть позже тихо добавив. — Я бы особо не наделся, товарищ прапорщик. Слышал, что там все полегли. Под самый удар попали. Мы на севере стояли и то еле выдержали. Южане к нам на последнем издыхании подошли.
— Ну спасибо за откровенность, — потемнел лицом патрульный. — У него ведь при эвакуации, и жена погибла. Дети при мне, сиротами, получается, остались. Эх, житуха! Меня, кстати, Равилем зовут.
— Михаил.
— Марина, покорми человека, пожалуйста. Издалека к своим добирается.
Буфетчица подняла голову и огрызнулась:
— А кто за него оплачивать будет? Папа Римский?
— Ты чего, Мариш? У него же карточка командировочного армейская, она все спишет.
Буфетчица буркнула, откатав карту в каком-то аппарате:
— Ну, давай тогда. В меню только щи, биточки рыбные и чай с сахаром. Хлеба сколько?
— Два, пожалуйста.
— И мне чаю, Марин, сообрази.
Женщина лишь покачала головой и коротко ответил:
— Сейчас принесу, садитесь!
Не успел Соловьев оглядеться, как Рамиль подхватил его баул и потащил к столику возле большого окна.
— Падай! Сейчас народ редко приезжает, так что не служба, а малина. Разве что для расчистки взлётки временами привлекают. Да я что, я против? Физическая нагрузка, в спортзал же нынче не попадешь! А вот еще в ноябре здесь творился настоящий ужас.
— Много народу ехало?
— Сажать самолеты не успевали. В воздухе, не поверишь, в очереди стояли! Гул над городом сплошной стоял. Вон их пепелацев сколько за полем осталось. Куда нам такие огромные дуры? Но тогда другое было страшно, — патрульный снова потемнел лицом. — Не все право на эвакуацию имели. Особенно когда рейсы из Москвы и других больших городов пошли. Сам понимаешь, блат и позвоночное право никто не отменял. Сажали там на рейсы, а здесь по базе не сходилось. Не имеем право выпустить их в город. Они же должны сразу по прибытии талоны на питание, проезд и вещи получить. А так они никто. Ну с мужиками все ясно, на обратный рейс и вперед. А бабы, а детки?
— И что?
Рамиль отвернулся:
— Поначалу также сажали в обратном направлении. Ты бы их видел дамочек этих расфуфыренных, да мудаков распальцованных. Прилетели как на курорт. Кому они такие здесь нужны? И никакие их деньги уже не помогали. Некоторые мужики за оружие хватались. Там все, — патрульный кивнул в сторону окна, — прикопаны. В конце эвакуации уже не было возможности обратно выкидывать, их дальше по реке на баржах увезли.
Соловьев представил бывших содержанок богатеев и жен высших чиновников, стоящих посреди тундры, и невольно передернул плечами:
— Им там не выжить!
— Значит, останутся лучшие! А ты думал, нам здесь легко? Морозы, темень, ветра! Хрен бы я тут добровольно остался жить. Но деваться некуда. Как на острове, ей-богу, проживаем.