Так было испокон веков и так будет дальше. Мир держится на крепких мужских плечах, поддерживаемых неизбывной женской лаской. Два жизненных начала: Янь и Инь, миг между светом и тенью. Это и есть жизнь, это и есть счастье!
Неожиданно впереди позиции яростно загрохотало, земля вспучилась, раздался визг летящих в сторону врага НУРСов.
— Вертушки! Очул, шашки давай! Счас нас летуны накроют, — Степан выдернул шнуры и бросил вперед дымящиеся зеленым шашки, обозначив себя для ревущих поверху боевых машин. Михаил же устало опустился на дно окопа. Вот так, наверное, и спускались с помоста от застывшего палача не верящие своему счастью помилованные люди.
— Счас дадут просраться урюкам, ёканый потрох, — голубоглазая физиономия оказалась напротив Соловьёва. Степан копался в тактическом планшете, связь и картинка вновь появилась. — Ого, а вот и кавалерия. Так что братцы, умирать на сегодня отменяется.
Рядом с товарищем опустился Очулов, затем блаженно улыбнулся и закрыл глаза, внезапно его тело обмякло, Калашников упал на землю.
— Очул, ты чего! Братишка! — схватил друга боец. В его голосе впервые проявилась настоящая паника.
— Не гоношись! — оттолкнул его более хладнокровный Михаил. — Живой, видимо, много крови потерял. Поищи в аптечке чего подбадривающего и свяжись хоть с кем-нибудь. Его в санчасть надо срочно.
Через полчаса Степана и Очулова грузили в большую, бронированную машину, отправляли в тыл.
— Ну ты тут держись, братан, — белобрысый крепыш оперся спиной о борт машины, докуривая, чей-то бычок, хотя сам обычно не курил.
— Куда я денусь! А вот и наш ротный, — мимо них пронесли носилки с капитаном Коробицыным, тот вяло махнул бойцам левой рукой, правая была вся перебинтована.
— Очул, ты чего там под больного корчишь, вон ротный смотри какой бодрый! — Степан дернул кореша за ногу.
— Степа-Баатар, вот выздоровею, как врежу тебе.
— Значит, жив, бродяга степей монгольских!
Михаил провожал взглядом уезжавших в ночь сослуживцев, потом зябко повел плечами. С поля боя временами раздавался вгоняющий в страх вой, а может быть и плач. Неожиданно его стукнул по плечу почерневший лицом, но живой Бывалов.
— Соловьев, принимай отделение.
— А ты куда?
— Взводным пока буду. Офицеров на батальон всего, да ничего. Так что иди, вон у той БМПшки стоят твои орелики. Несколько наших и привозные.
Михаил вздохнул, перекинул пулемет на плечо и двинулся к высокой и тяжеловесной БМП 5. Рядом с ней стояли несколько приземистых машин поддержки пехоты, это они с вертушками добили остатки вражеской техники. Все-таки лучшее вооружение Россия оставила все-таки себе. И еще больше радовали барражирующие БПЛ, что виднелись в ячейках БМП.
С земли при виде приближающегося бойца начали подниматься полтора десятка бойцов. Половина измызганных в грязи, это парни из их батальона и взрослые мужики из свежего пополнения.
«Будем жить!» — внезапно припомнилась фраза из старого отечественного фильма:
— Отделение, становись!
Глава 27
Станция Грязовец, Северная Железная Дорога. 27 ноября 2036 года
— Как-то тихо подозрительно стало, — пожилой железнодорожник протер стекло от инея.
— Блин, тебе Кузьмич не угодишь! То работа валом, то заняться нечем? — второй железнодорожник, более молодой по возрасту, но плохо выглядевший, лишь махнул рукой. В небольшой будке путейщиков было холодно и темно, электричество подавалось с перебоями.
В этот момент зазвонил видавший виды телефон. Молодой взял трубку и выслушал человека с той стороны провода, затем повернулся к напарнику.
— Выйди осмотри путь. Через полчаса два товарных на север пройдут.
— И то дело! — Кузьмич начал надевать меховой кургузый полушубок. — Что-то неважно ты выглядишь, Семен Данилович. К врачам сходил бы, что ли?
— Да где они врачи-то нынче?
— Ну, смотри. О-хо-хо, дела наши тяжкие!
Кузьмич вышел наружу навстречу свежему ветру, швырявшему горстями в лицо снег. Впереди виднелся патруль, опознавший железнодорожника по сигнальному браслету. Без него по узловой станции лучше было не появляться. Навинченная последними событиями охрана могла и застрелить запросто. Немало самовольных беглецов, перелезших через колючку периметра, так остались лежать здесь навечно. Пожилой железнодорожник устало вздохнул и пошел вперед, внимательно оглядывая рельсы.