Выбрать главу

Ральф проспал до сумерек. Я развел огонь и, приготовив мясной отвар, понес ему в глубь пещеры. Он уже лежал с открытыми глазами и смотрел на меня. Во взгляде его я прочел не только узнавание, но и непонятную тревогу.

– Как ты теперь себя чувствуешь?

– Недурно, господин. Я... это твоя пещера? Как я здесь очутился? Как ты нашел меня?

– Я был на вершине холма и оттуда видел, как на тебя напали. Потом твоих врагов спугнули, и они умчались, а тебя оставили. Тогда я спустился и на лошади привез тебя сюда. Стало быть, теперь ты знаешь, кто я?

– Ты отпустил бороду, но я все-таки признал тебя, господин. Разве я уже говорил с тобой? Ничего не помню. Не иначе как удар пришелся мне по голове.

– Да, так оно и было. А как сейчас твоя голова?

– Трещит. Но терпимо. Вот бок, – он поморщился, – бок болит сильное всего.

– Это тебя конь ударил копытом. Но серьезного увечья нет, через несколько дней придешь в себя. А кто были те люди, тебе известно?

– Нет. – Он нахмурился, напрягая мысли, но видно было, что это усилие причиняет ему боль, и я сказал:

– Ладно, мы еще успеем поговорить об этом. Теперь поешь.

– Господин, со мною было послание...

– Я получил его в целости. Об этом потом.

Когда я возвратился, он уже съел похлебку с хлебом и стал больше похож на самого себя. От другой пищи он отказался, но я уговорил его выпить немного вина, и прямо на глазах в лицо ему вернулись краски. Я придвинул к его ложу табурет и сел.

– Ну как, лучше?

– Да. – Он не поднял на меня глаз. Руки его нервно теребили край одеяла. Он сглотнул и произнес: – Я... Я не успел поблагодарить тебя, господин мой.

– За что же? Что я подобрал тебя и привез сюда? Но у меня не было иного способа получить доставленные тобою вести.

Он вскинул на меня глаза, и я с удивлением убедился, что он не услышал в моих словах шутки, а принял их за чистую монету. И я понял, что означают его взгляды: он меня боится. Мне вспомнилась ночь в Тинтагеле и храбрый отрок, который сослужил такую службу королю и так самоотверженно помог мне. Но я не стал напоминать ему об этом. Я сказал:

– Ты привез мне известие, которого я ждал. Я прочел письмо твоей бабки. Ты знаешь, что там написано про королеву?

– Да.

– А про тебя самого?

– Да.

Он отвечал односложно и смотрел в сторону с хмурым видом человека, которого нечестно подловили и допрашивают, а он твердо решил, что ничего не скажет. Похоже, что в противовес планам своей бабки он вовсе не жаждет оказаться у меня в услужении. Значит, Марсия не открыла внуку, для чего он предназначается в будущем.

– Ну хорошо, пока оставим это. Но, похоже, нынче утром какие-то неизвестные искали твоей погибели. Если они не простые разбойники с большой дороги, то неплохо бы знать, кто они и кто им платит. У тебя по этому поводу нет никаких предположений?

– Нет, – все так же не разжимая губ, ответил он.

– Мне это небезынтересно, – мягко пояснил я, – потому что, вполне возможно, они захотят убить и меня.

– Почему? – спросил он недоуменно и даже оживился.

– Если на тебя напали из мести за то, что ты участвовал в той тинтагельской истории, тогда следующим у них на очереди буду я. А если им нужно было письмо, которое ты мне вез, то интересно – зачем? Если же, что самое правдоподобное, это обыкновенные грабители, то они где-то здесь таятся, и надо сообщить о них солдатам в лагерь у стен города.

– А-а. Понимаю, – протянул он растерянно и немного даже виновато. – Но я сказал правду, сударь: мне неизвестно, кто они такие. Я... я и сам тут лежу и все голову ломаю. Нет никакой зацепки в памяти. Значков на них вроде бы не было... – Он страдальчески свел вместе брови. – Я ведь заметил бы, будь у них значки, правда?

– А облачение какое?

– Я... я не успел разглядеть толком. Кажется, в кожаных камзолах и кольчужных подшлемниках. Без щитов, но с мечами и кинжалами.

– И кони под ними добрые, это я видел. А ты не слышал ли их речи?

– Помнится, нет. Да они и не переговаривались, так, возгласы только. Язык – британский, но из какой местности, не знаю. Я плохо разбираюсь в говорах.

– И не помнишь, ничего в них такого не было, что выдавало бы людей короля?

Я тронул близко от больного места. Он залился краской, но ответил сдержанно, ровно:

– Нет, не было. А разве это мыслимо?

– Казалось бы, нет. Но короли – странные существа, и особенно странные, когда у них совесть нечиста. Или, может быть, это были корнуолльцы?

Краска схлынула у него с лица, оно сделалось чуть ли не бледнее, мертвеннее прежнего. Глаза выразили горькую муку. Я попал в самую больную точку: вот опасение, которое его терзало.

– Ты думаешь, люди герцога?..

– В Димилоке перед отъездом я слышал, что король намерен признать герцогом Корнуолльским молодого Кадора. А уж этот-то человек, Ральф, конечно, не питает к тебе теплых чувств. Для него не имеет значения, что ты ведь, если подумать, был слугой герцогини и выполнял ее повеления. Он полон ненависти и, наверно, жаждет мести. И его можно понять.

Такое беспристрастное рассуждение его изумило, но и заметно успокоило. И, поразмыслив, он в тон мне ответил:

– Да, пожалуй, это могли быть люди Кадора. Хотя по виду и не скажешь. А может быть, я еще вспомню что-нибудь. – Он помолчал. – Но ведь Кадор мог убить меня в Корнуолле, если бы захотел. Для чего было ехать в эдакую даль сюда? Кадор ненавидит тебя, наверно, не меньше, чем меня.

– Гораздо больше, – возразил я. – Но меня ему не надо выслеживать. Он знает, где меня найти: весь мир это знает. Да он бы и не откладывал так долго.

Ральф озадаченно захлопал глазами. Потом, как видно, нашел для себя объяснение моему бесстрашию:

– Сюда, должно быть, за тобой никто не отважится последовать, побоятся твоего колдовства?

– Что ж, неплохо, если так, – не стал я с ним спорить. Зачем ему знать, как ненадежна моя крепость? – Ну а теперь довольно. Отдыхай. И утром увидишь, что стал чувствовать себя гораздо лучше. Заснуть сможешь? Или больно тебе?

– Да нет, – ответил он, кривя душой. Боль – это слабость, в которой он не хотел признаваться.

Я наклонился над ним и нащупал в запястье отзвуки ударов его сердца. Они были сильные и ровные. Я отпустил его руку и кивнул:

– Ничего, будешь жив. Кликни меня ночью, если понадоблюсь. Покойной ночи.

Но наутро Ральф так и не вспомнил ничего нового про тех, кто на него напал, и что это были за люди, оставалось неясным. Обсудить с ним письмо Марсии я тоже не спешил. Но вот однажды вечером, убедившись, что он достаточно окреп, я подозвал его. Весь день лило, и вечер наступил такой промозглый, что я развел огонь и уселся к теплу ужинать.

– Ральф, принеси сюда свою чашку, поедим вместе у огня. Я хочу поговорить с тобой.

Он послушно приблизился. Он как-то умудрился привести в порядок одежду, синяки и ссадины подзажили, и теперь это опять был прежний отрок Ральф, только прихрамывающий: рана на бедре еще не закрылась – и молчаливый, и выражение лица немного настороженное. Он приковылял к огню и уселся, где я показал.

– Ты говоришь, тебе известно, о чем еще писала мне твоя бабка, кроме здоровья королевы?

– Да, известно.

– Значит, ты знаешь, что она прислала тебя ко мне в услужение, опасаясь для тебя королевской немилости? А сам король давал тебе повод страшиться его?

Он слегка покачал головой. Но в глаза мне не посмотрел.

– Страшиться его? Да нет. Но когда пришла тревожная весть, что саксы высадились на южном побережье и я попросился в поход с его отрядом, он меня не взял. – Обида и негодование звучали в его голосе. – Хотя взял всех до единого корнуолльских воинов, которые сражались против него под Димилоком. А вот меня, который ему помогал, – нет.

Он отвернулся. Я видел опущенную голову, пылающую щеку. Вот, оказывается, в чем дело. Вот почему он обижен и сердит и так настороженно держится. И неудивительно, ведь он знал только одно: сослужив службу мне и королю, он за это лишился места при королеве и, хуже того, навлек на себя гнев герцога Корнуолльского, был опорочен как его подданный, изгнан из родных мест и определен в услужение там, где это ниже его достоинства.