Бремен тоже протягивает руку, замыкая круг.
Он умирает, Гейл. Он удерживает меня здесь, сопротивляясь ужасной силе… Он борется, чтобы удержать нас вместе, но я не могу остаться. Он слишком слаб, чтобы удержать меня… Он больше не может противиться течению.
Джереми!
Бремен отстраняется – и разрывает круг.
Если я останусь, то уничтожу нас всех.
Он протягивает руку и дотрагивается до щеки Гейл. Она видит, что задумал ее муж, и пытается протестовать, но он притягивает ее к себе и крепко обнимает. Они оба чувствуют, что Робби тоже здесь, с ними. Мысль Бремена усиливает это объятие, окрашивая его всеми оттенками чувств, которые невозможно передать ни прикосновениями, ни словами.
Потом Джереми отстраняется и отворачивается, боясь передумать. Туман почти мгновенно окружает его. От Робби остается, как угасающее сияние в белом тумане, ребенок, ухватившийся за шею плюшевого мишки, а от Гейл – размытый контур рядом с ним. А затем все исчезает, и Джереми ныряет в самую гущу холодной белой пелены.
Пять шагов – и он уже ничего не видит, даже собственного тела.
Еще три шага – и земля уходит у него из-под ног.
Он падает.
Падает Тень
Белая комната, белая кровать и окна в виде прямоугольников белого света. Невидимый монитор пищал в такт ударам его сердца.
Бремен застонал и повернул голову.
Под его носом шипела пластиковая трубка кислородного аппарата. Свет отражался в бутылке капельницы, и Джереми разглядел синяки на внутренней стороне своей руки – там, где под повязкой была спрятана игла. Его тело и голова были словно окутаны одним огромным покрывалом боли.
Врачи были в белом. Взгляд никак не удавалось сфокусировать, и они оставались размытыми пятнами, каждое со своим голосом.
– Вы нас немного напугали, – сказало белое пятно с женским голосом. Пять дней абсолютно ровной ЭЭГ. – Ее мысли, более откровенные, проникали через дыры в ментальном щите. – Если б удалось отыскать ближайших родственников, вас отключили бы от поддерживающих жизнь аппаратов еще несколько дней назад. Все это очень странно.
– Как вы себя чувствуете? – спросило пятно с мужским голосом. – У вас есть близкие, с кем вы хотели бы связаться? Лучше сообщить полиции, что мистер Бремен вышел из комы, которую мы считали практически необратимой. Конечно, какое-то время он никуда не денется, но все равно стоит позвонить следователю… как там его звали?
Бремен застонал и попытался заговорить. Звук, который он издал, даже ему показался бессмысленным.
Пятно с мужским голосом исчезло, а пятно с женским приблизилось, что-то сделало с одеялом Джереми и поправило капельницу.
– Вам очень повезло, мистер Бремен. Сотрясение оказалось гораздо серьезнее, чем мы предполагали. Но теперь всё в порядке. Еще несколько дней здесь, в отделении интенсивной терапии, и…
Джереми прочистил горло и попробовал снова:
– Еще жив?
Пятно наклонилось так низко, что теперь он почти различал черты лица женщины. От нее пахло леденцами от кашля.
– Конечно, мы живы. Теперь, когда худшее позади, можно надеяться…
– Робби, – прохрипел Бремен. Горло саднило, и он представил, как в него вставляли трубки. – Мальчик… в моей палате… прежней. Он еще жив?
Пятно молчало, деловито поправляя на нем одеяло. Голос женщины прозвучал беззаботно, почти весело:
– О да, вам не стоит беспокоиться о том пареньке! С ним всё в порядке. Нам нужно беспокоиться о себе, если мы хотим поправиться… Мы не хотим ни с кем связаться, с близкими или по поводу страховки?
А вот что она подумала за секунду до того, как ответить: Робби? Слепой, умственно отсталый ребенок в семьсот двадцать шестой палате? Он впал в еще более глубокую кому, друг мой. Доктор Макмерфи говорит, что повреждения мозга слишком обширны… Внутренние повреждения слишком долго оставались без внимания. Ему осталось несколько часов, даже на искусственном дыхании. А если парнишке не повезет, то несколько дней.
Пятно продолжало говорить и ласковым тоном задавать вопросы, но Бремен отвернулся к белой стене и закрыл глаза.
Свое короткое путешествие он совершил ранним утром, когда коридоры были темными и пустыми. Тишину лишь изредка нарушали шуршание юбок дежурной медсестры и стоны пациентов. Он двигался медленно, время от времени хватаясь за поручни на стене. Дважды ему приходилось прятаться в темных палатах, когда впереди раздавался тихий скрип резиновых подошв на ногах медсестер. Лестницу он преодолел с трудом: несколько раз наваливался всем телом на металлические перила и ждал, пока исчезнут черные пятна перед глазами.